Притязания и индивидуализация иска

1. Думаю, большинству читателей известно, что центральная тема моих исследований сейчас – это понятие возражений. Когда ты занимаешься возражениями, тебе приходится заниматься и притязаниями. А с притязаниями вот что интересно: в российском праве нет прикладной теории притязаний. Просто нет. С одной стороны, о притязаниях часто говорят в глубоко теоретических работах, с другой стороны, термин притязание используется и в практических исследованиях, но вот какого-то связующего звена между ними нет, к сожалению.

Что мы, российское право, знаем о притязаниях? Андрей Владимирович учит, что давности подлежат только притязания, т.е. только против исков о присуждении можно сослаться на неё. Дальше мы можем сказать, что в «несозревших требованиях» есть обязательство (а потом уплаченное – основательное обогащение), но нет притязания. Да по большей-то части и всё. Как-то вот справляемся без этого понятия, и я при всём желании до недавнего времени не мог найти, как именно практически показать его значимость.

2. И всё же есть одна тема в российском праве, где ясное понятие притязания приведёт к совершенно противоположным выводам, чем у господствующего мнения. Это тема индивидуализации иска, разбираемая в рамках процессуального права. Что меня крайне обрадовало, после диссертации И.Н. Кашкаровой (2015) тема всё ещё продолжает обсуждаться и точка в дискуссии далеко не поставлена – в последнем выпуске ВЭП (2025, № 6), например, вышла статья Г.В. Айрапетяна, посвящённая индивидуализации иска и возражению о давности.

Если вкратце, доктрина индвидуализации иска обнимает собой три проблемы: внутреннего тождества (упрощая, запрет одновременного изменения предмета и основания иска), внешнего тождества (упрощая, запрет повторения процесса) и пере- и квалификации иска. Нас интересует последняя проблема.

3. Вопрос стоит следующим образом: может ли суд изменить квалификацию иска, которую избрал истец? Господствующая теория фактической индивидуализации отвечает: да, конечно, суд знает право и не связан выбранным истцом способом защиты. На мой взгляд, здесь имеется подмена понятий.

Суд, действительно, знает национальное право. Его не надо доказывать, как право иностранное или обычаи. Однако из этого ещё никак не следует, что суд может переквалифицировать иск, если истец избрал «неправильный способ защиты».

Дело вот в чём. Истец, обращаясь в суд, использует притязание, например, договорное. Выбор способа защиты или ссылка на норму права – это не просто представление суду своих доводов, это одновременно акт осуществления субъективного права (притязания) и акт осуществления процессуального права на иск (принесение притязания в процесс).

Суд, «переквалифицируя» исковое требование, на самом деле не просто «правильно обосновывает иск», он заявляет за истца его притязание и использует за истца его право на предъявление иска. Хочется спросить, а как же принцип nemo iudex sine actore? Пришёл в процесс истец с договорным притязанием, а суд стал рассматривать не его, а вещное притязание, самостоятельно его привнеся в процесс. Как это вообще с частной автономией, пронизывающей и материальное право, и гражданский процесс, соотносится?

4. Понимание того, что истец ссылается на норму права не просто в качестве аргументации, а в качестве определения притязания, имеет важное значение для возражений. Возражения противопоставляются притязаниям, они не даются против «абстрактных материальных требований» вида «дай 100» или «верни вещь». Против виндикации одни возражения (напр., ст. 302), против договорного иска другие (напр., возражение о ничтожности), против кондикции третьи (напр., п. 4 ст. 1109), а против деликта четвёртые (напр., возражение об отсутствии вины). Для того, чтобы ответчику защищаться, он должен недвусмысленно понимать, против какого притязания он возражает.