на прошлой неделе ходила на концерт underworld в лондоне

их альбому nuxx с той самой born slippy в этом году – 30 лет, по случае чего дуэт устроил несколько концертов и даже организовал тематическое поп-ап пространство.

но что меня обычно цепляет на концертах – так это изучение публики. потому что даже на одну и ту же группу в разных локациях, бывает, приходит супер разная публика.

в лондонском brixton O2 аудитория практически строго поделилась на зумеров, попавших под влияние trainspotting со стримингов, и тех, кому за 50 и старше и кто смотрел этот фильм непосредственно в момент выхода. ну или кто бы попал под программу «лондонское долголетие», если бы лондонский мэр последовал примеру собянина.

и я задумалась: вау, ведь это же люди возраста моих родителей! но представить их российских сверстников на таком мероприятии я бы в жизни не могла.
почему так?

социолог Карл Маннгейм ещё в 1928 году сформулировал следующую теорию: поколение определяется не годом рождения, а теми событиями, что происходят с группой людей в возрасте между 17 и 25 годами.

и что получается, если мы сравним британских и российских «родителей»?

🇬🇧 британцы 1965-1975 годов рождения застали конец тэтчер, расцвет acid house и нелегальных рейвов как формы гражданской свободы, журнал loaded, бритпоп, расцвет креативной экономики и идеологию cool britannia

молодежь из увядающего под влиянием деиндустриализации среднего класса не воспринимала рейв только как “развлечение”. это было место, где травмированное поколение нашло язык, сообщество и способ двигаться дальше. культура стала формой проживания кризиса, а не бегства от него.

🇷🇺 наши родители в 90-е пережили распад ссср, дефолты, разделение культуры на ширпортреб, элитную или криминальную, а также стигматизацию рейвов как “засилья наркоты и деградации”. в россии рейв остался нишей. не стал гражданским опытом. не перешёл в “уважаемую биографию”. те, кто ходил на “гагарин-пати” или в “птюч”, не получили институциональной легитимации этого опыта. 90-е в коллективной памяти это травма, которую надо преодолеть.


в итоге британский пятидесятилетний живёт в режиме непрерывной идентичности. его двадцатилетний опыт не был обнулён, не был объявлен постыдным, не требовал отречения. он может танцевать под те же треки, что в 1994-м, и это не “возврат в прошлое”, а просто продолжение себя. его биография — одна линия.

российский же пятидесятилетний часто живёт в режиме разорванной идентичности. 90-е в официальной памяти — это “лихие”, “хаос”, “то, что надо преодолеть”. если у него был субкультурный опыт тех лет, он скорее всего не получил легитимации. “до” и “после” не склеились в одну историю. его биография — две разных жизни с разрывом посередине.

плюс, в этой ситуации есть ещё один слой, который интересно разобрать, и он про восприятие тела в разных культурах.

культуры по-разному относятся к тому, что такое тело и что с ним происходит со временем. в западной неолиберальной логике тело – это проект: ты его развиваешь, поддерживаешь, «тюнингуешь», если надо, оно меняется вместе с тобой, и возраст является просто очередным этапом этого проекта.

концерт в пятьдесят – нормальная часть жизни, а не попытка “вернуть молодость”.

в другой, более коллективисткой логике тело – это расходник: ресурс, который тратится на работу и выживание, изнашивается, и к определённому возрасту с ним пора смириться. в этой системе координат радость после сорока, особенно телесная, вроде танца, становится чем-то неуместным и часто вызывает комментарии от сверстников в духе “куда ты в своём возрасте полезла”.

британцы, которых я видела на концерте, не “начали ходить на рейвы в пятьдесят”. они просто никогда не прекращали. у них не было культурного сигнала, что пора остановиться. а их российским ровесникам пришлось прекратить то, что они толком и не начинали, потому что и в двадцать это было подозрительно, а в тридцать уже “несерьёзно”.


концерт меня, 26-летнюю, в итоге физически умотал 🫠