Сегодня исполнилось бы 80 лет моему любимому композитору XX века - Жерару Гризе. В связи с этим один из моих учителей, Юрий Сергеевич Каспаров, написал замечательный текст в «Музыкальной жизни». Обязательно прочитайте его.
Я же хочу рассказать одну историю.

В 2021 году в Москву приезжал французский ансамбль Court-Circuit. Я знал, что они непременно сыграют что-нибудь из Гризе, а также кого-то из спектралистов или постспектралистов. И как же я расстроился, когда узнал, что завершать концерт будет Talea! «Да это же не лучшая его вещь! Так, Проходняк. Филлер».
Я заранее знал, что она стоит в финале программы. До неё музыканты гениально исполнили сочинение Филиппа Уреля - великого композитора, но всё-таки не Гризе.

И вот настала очередь Talea. Она начинается агрессивным tutti всех инструментов. Яростным жестом, длящимся одно мгновение. И затем тишина. Точнее, отзвук этого плотного сгустка энергии. Я слушаю этот отзвук, невероятно долгий, секунд пятнадцать или двадцать, - и говорю себе: «Да-а-а, теперь всё стало по-настоящему».
Было полное ощущение, что теперь мы играем уже в совершенно другую игру, на другом уровне. Самое удивительное заключалось в том, что, в отличие от музыки Урреля , здесь у меня возникло твёрдое ощущение: эта музыка говорит только со мной, без посредников. Вселенная схлопнулась до Гризе и моего уха. И, кажется, у всех в зале было похожее чувство. Я ощущал это по напряжению тел вокруг - как у детей, заворожённо глядящих на радужное мерцание телевизора.

Вообще, ощущение коллективного ритуала, которое Гризе унаследовал от Шельси и Рэдулеску, факт общеизвестный. Но Гризе добавляет к нему ещё и ощущение ритуала-поединка. Будто ещё мгновение и один из дуэлянтов пронзит кожу другого. Но эта смерть будет не трагедией, а частью самого ритуала, частью цикла. Разрушение и опасность лишены у него ужаса и экзистенциального отчаяния; они наполнены необратимостью и величием.
К концу пьесы я уже не понимал, что происходит. У меня было абсолютно твёрдое ощущение, что передо мной играет оркестр с электроникой. Но нет —
всего пять музыкантов.

И вот концлвка.Виолончель и фортепиано копошатся в низком регистре, создавая низкочастотный гул, полный опасности. Сквозь него пытается прорваться прекраснейшая мелодия скрипки и флейты в верхнем регистре, с восходящей интонацией. Всё выше, выше и выше. Фортепиано и виолончель остаются на месте, набирая мощь. Скрипке всё тяжелее и тяжелее. И вдруг всё исчезает, кроме неё. Она верещит на какой-то запредельной высоте. А потом сама падает вниз, где её последнюю ноту, словно пулю, синхронно выстреливают остальные инструменты. И этот выстрел прорвал пространство, как пробуждение от сна.

Как они это сыграли! Скрипачка исполнила это падение с такой плотностью звука и таким темпераментом, что возникало почти физическое ощущение разрушения миров.
Переполненный чувствами, я шёл тем декабрьским вечером пешком от Пушкинского музея до метро «Университет». И тогда окончательно понял: Гризе - мой любимый композитор.