Головоломка Илая

Плацентарность.

Виной изувеченный стан
Стяну с одеяла угрюмо.
Я словно разбитый стакан,
По полу разбросаный всюду.

Уже ожидает в дверях
ДорОгой измотанный гость.
Улыбкой встречает меня,
Как пёс зубоскалит на кость.

Не друг она мне, не приятель;
Лишь жадность её и бестактность
Свела нас вьедино объятьем.
Привет,
Моя плацентарность.

Следила в замочные щели
Как рос, избегая позора:
Как мал я для взрослого тела,
Велик для всего остального.

Проступки мои собирала -
Её ритуал неприличный,
Чтоб утром шепнуть с одеяла:
Ты такой же как все.
Ты обычный.

Мы?

Слишком много
Грустных историй
Хранит
Мое
Тело.

И я не уверен,
Что хочу
Их
Кому-то
Показывать.

Я кутую его
От страшного холода
И трогаю
Ночью,
Случайно.
Невзначай.

Утром ладони горят.
Я мою их
Тщательно
С мылом.
Мне ещё
Трогать
Весь мир
Сегодня.

Оно какое-то
Аляповатое,
Перезрелое.
Мы?
Должны же быть
Младше.

А оно странное.
Во все стороны
Сразу.
И мы
От того
Странные.

Страшно оказаться
Обычным
С таким странным телом.
Вдруг
Оно
Нормальное?

Вдруг
Мы
Оказались
Не правы?

Вдруг
Я
Оказался
Не прав.

#Проза #Зверь

Дилемма Ежа.

Когтистыми пальцами
Чеканю отбой
Седой ночью,
У гавани.

Дилемму ежа
Решить нужно сегодня,
Ведь вчера уже поздно,
А завтру не быть.

Ветер до дрожи
Ласкает щеки
И слезы
На них.

Грусть будет вечной -
Урок усвоил.
Ее б разделить
С кем-то.

Но там грусти
Нет места.
Иначе вдвоем
Выйдем в ноль.

Поделом подлецу.
Скольких ранил,
Забыл
За ужином, вечером.

Из прохожего
В свидетели,
За пару секунд
И одно разбитое сердце,

Если б было то целым.
Свое берегу,
Как сокровище
В гроте.

Чуть что - убегаю,
Скрываюсь
Вру
И клевещу.

И бросить такого -
Милое дело.
Сам бросил,
Если бы мог.

А так волочу
Тушу
Другим не обещанную,
Никем не потерянную,
Мне не нужную,
Не в меру изнеженную.

Когтистыми пальцами
Чеканю отбой,
Но нет сна
Как-то
Сегодня.

#Проза #Размазня
Ребра

Я пытаюсь найти ребра в собственном теле. Помню, где они были, но сейчас их там нет. Может и не было их вовсе? Я - ненадежный свидетель своей жизни. И грудь моя - обтянутый кожей шар. Без тверди, опоры и жёсткости.
Я даже с собой не знаком. Попросите меня найти меня - расстеряюсь. Отвечу невнятно, что-то вроде цифр, может - цвет глаз. А дальше провал. Там дальше мне не ведомое. Меня другие смотрят, я же - смотрю на других.
Где эти чёртовы ребра? Я помню их на ощупь. Твердые, как клавиши клависина. На них, даже, кто-то когда-то играли. А потом бросили. Звук не понравился. Понимаю. Мне он тоже никогда не нравился, от того и не трогал их. А тут спохватился, а пусто. Сука-ночь, сука-тоска. Завтра пойду их искать.

#Зверь #Проза
Сын Человеческий

Однажды, Зверь мне рассказывал:

День стоял над посадкой как вязкий пластилин. С каждым вздохом, горло стягивала неприятная плева жажды. За мной стоит Что-то. И это Нечто в предвкушении.
Небольшую стерву птицы облепили мухи. Они были похожи на чёрную, живую плесень, покрывая остов полностью. Я приблизился и махнул рукой. Насекомые взмыли в воздух, оставаясь жужащим облаком вокруг меня. В том гаме легко можно было различить осуждение, если бы я не был глух. Если бы я не был так мал. Если бы я не хотел, чтобы это произошло.
Я слышу нетерпеливые взвизгивания за спиной. Я оборочиваюсь и смотрю Этому в глаза. Бездонные, карие глаза. Губы сжимаются, брови сходятся вместе. Я делаю шаг и чужая смерть оказывается у моих ног. Разбившийся, он лежал на спине, обратив свой птичий лик к небу, раскинув крылья, вытянув лапы. Я протянул к нему руки. Кровь покинула его из зияющей раны в районе киля, и присохла вместе с перьями к грязи, навсегда примирив его к земле.
Я взял его. Мягкое, податливое тело, оказалось в моей детской ладони. Я почувствовал, что меня вытянуло в струну, а во рту заиграла дрожь под языком. И была тишина. Меня ждали.
Я посмотрел на травму, что была больше похожа на реку, в недрах которой скрывается грех. Я взял его второй рукой, мои пальцы оказались по бокам раны. И я вывернул его. С хрустом, тело птицы поддалось, когда я нажал на спину, чуть ниже крыльев. Словно разделил апельсин пополам. Две грудных мышцы чуть вышли наружу, оставаясь нагими перед июльским солнцем. В нос ударил запаха смерти. Я попытался вырвать кусок мяса, но у меня ничего не вышло. Пальцы то не зацепляли склизкую массу, то не хватало сил удержать ее.
Я обернулся. Оцепенение. На меня смотрели. Я был императором, что решает судьбу. Ведь каждое мое действие - твое тоже. Каждое мое злодеяние - наше. Общее между нами.
Я снова наклонился и схватил крепкую палочку, что сужалось к концу. Мое личное Лонгиново копьё. Я снова выпрямился, лицо окатил прохладный ветер приближающегося вечера. Нужно было успеть.
Я вонзил свое орудие в центр, меж двух грудей и пытался подцепить из левой грудины мясо, словно крюком. Я тянул и тянул. Тщетно. Я не могу оставить все это так. Слишком далеко зашёл. Мне не в силу пережить этот стыд. Спустя несколько секунд стараний, выгибаю торчащий конец палки ближе к противоположному крылу и снова давлю. Палка проходит со скрипом насквозь, больно ударив мне в ладонь, которой я придерживал стерву. На моем лице появляется улыбка. Я прокручиваю палку по часовой стрелке, волокна рвутся как струны, неприятно разбрызгивая по лицу слизь и сукровицу. Я бросаю палку и вытягиваю небольшой фрагмент мяса.
Восхищение. Я видел восхищение в карих глазах. Какие-то возгласы, какие-то крики. Но не шаг. Я был в надежде на этот шаг. Отброшу.
Я сам подхожу, держа трофей двумя пальцами. Прошу дать зажигалку. Мне протягивают зелёный пластмассовый цилиндр с железной головой, в коем обитает горючий газ. Я кручу колесо, искра, огонь. Я подпаливаю конец волокна. Оно моментально обугливается и слегка скукоживается, а остальное покрывается черной сажей. Я протягиваю это вперёд. Я желаю разделить этот грех. Я не хочу быть в нем так одинок.
Неуверенные руки берут мой дар, и протягивают к дрожащему рту. Недоверчивый укус и сбитое, частое жевание. Мой смех. Чужой смех. Такой близкий, отзывающийся в моей груди. Такой незначимый, в масштабах чужой жизни.
Я снова запаливаю зажигалку, беру кусок и делаю тоже. Снова смех. Глаза в глаза. Я не понимал, что это значит. Я и не мог понять. Думаю, там тоже. Это не важно. Я бережно храню это, как хранят останки святых и поклонников. Как нечто неправильное, но важное. Для того ребенка. Для того вечера. Для меня, Сына Человеческого.

#Молитва #Офрион #Зверь

Один, Два, Три, Четыре и Пять.

Господь, я - Один.
Брожу среди всего Твоего сотворенного. На ощупь двигаюсь в темноте Тобой сотканной, светом Твоим слепленный. Не узнал ни одной вещи Тобой созданной за все время, что топчу Твою землю. И недостпуно то мне, я - слепой котенок, упавающий на любовь Твою и снисхождение. Иной мне судьбы не дано. Тобой.

Господь, я - Два.
Двуличный и лукавый клеветник. Предатель предателей и лживых чтецов Твоих писем любви к нам. Но сам я - лживый чтец. Неведающий, что ниспослано нам и что нам уготовано. Я врал, вру и буду врать. Ибо только то мне и остаётся, ведь истина Твоя мне недоступна, а, от того, все сказанное мною - ложь.

Господь, я - Три.
Триедин, будто ты. Упиваюсь гордыней от образа Твоего, на Тебя подобного. Шевелю руками, ногами и пальцами, будто моими, не Тобой мне даренными. На детей твоих смотрю, будто на моих детей. Нежеланных и травленных. Прячусь от их взоров, боюсь разоблачения. Сам создал образ, на твой не похожий. Что я?

Господь, я - Четыре.
Под сенью твоих крыльев, волочу свою тушу по тверди. По тверди Тобой покинутой. Ищу всюду Твои следы, Твои тени. Пытаюсь раскрыть Твои замыслы. Будто ищейка, по следам преступника, натягиваю красные нити Твоих чудес. Но преступник здесь я. Я жду конца наказания.

Господь, я - Пять.
Грязная сволочь, что использует Имя Твое в свое восхваление. Как будто бы Ты не смысл всего, а средство моей самоапологетики. Если душа моя - свята, то какова вообще цена этой святости? Чем меньше Тебя в сердце, тем больше Дьявола, верно? Я понял одно - ты ненавидишь пустоты. Ведь потому сотворил этот космос, бесконечную бездну, лишь с крупицами тверди с пылью жизни на одной лишь. Но зачем ты оставил Дьяволу так много места? Неужели, он настолько огромен?

#Проза #Размазня

Вор Судьб

Под сенью старых этажеров, скулит хрусталь с далёких гор. От страха своего немея, шепчу - я не делец, а жалкий вор. Каскад забавных обстоятельств, что мной давно подведены, не терпит боле отлагательств и трепет робости души. Кродусь во тьме усталых улиц, бегу навстречу суете. Там где Иуда, несутулясь, расскажет истину всю мне. А я, дурак, открывши рот, все съем, как будто так и надо. Не знал я тех грехов широт, что вьют свой век по крышой Чуда Монферрана. Дай лишь оказии случится - и след простыл, и дух истлел. Куда б, мой друг, я не стремился, всегда останусь не у дел. Мне то не горе, нет, отнюдь. Моя стезя - на амбразуре, свидетелем остаться чужих судьб в изменчивой фортуны бури. Не знав судейского пера, послушать боль других господ, увидеть слезы на глазах, что не веду на эшафот. Гаррота тянет шею вниз, сгибаюсь под железной волей. Прости, Господь, то мой каприз - остаться с этой скудной долей.

#Размазня #Стихи
Служба "Спасение"

Три долгих гудка, до упора.
За окном задыхается вечер.
Меня спросят, есть ли кто-нибудь дома,
Я отвечу:
- Нет, конечно.

Руки полны дрожи, до жути.
-Давно ли такое сталось?
Я опешу, копаясь до сути.
-Всю жизнь, как мне показалось.

-Неужели небыло лучше?
Оглянусь, в поисках правды.
-Вы мне становитесь чужды,
Если мы не найдем здесь управы.

-Я пытаюсь вам, честно, помочь.
Мы можем сейчас к вам приехать.
За окном зарождается ночь.
-Не хочу быть вам ночью помехой.

Смертью лета полон мой двор,
Где листья гоняют по кругу.
-Я сейчас положу телефон.
Окажу вам, щедро, услугу.

#Проза #Офрион #Размазня
Встреча у берега.

Да‌ли пророчат нам шторм. Горизонт полон гнева, лиловая гряда облаков тащится прямиком из Босфора. И ты такой маленький перед нею. Незаметная мошка, на берегу Черного моря. И ноги в песок увязли, холодный и влажный.
Делаешь робкий шаг на встречу всдыбившимся волнам к небу. Одна за одной, умирая о берег, они предрекают скорую бурю. Вперемешку со страхом - восторг. Восторг полняший грудь и глаза. Солнце, ещё над лиловой грядой, но уже скрытое пеленой белёсых облаков, безразлично светит, заполняя белым светом пустоты.
И ударит ветер. Хлестким ударом, он пройдется по телу, неся за собой холод и мелкий песок. Тот въедается в кожу, в мгновенье покрывая тебя, словно бархат. И над пляжом этот песок. Он завис над ним, будто туман, переливаясь тысячью бликов под светом звёзды.
Ноги начинают дрожать. Мнимое господство человека отступает перед вековым страхом стихии. Грохот ветра и воды уже режет уши, под аккомпанемент грома.
И снова нерешительный шаг. Песок, оседлавший бурю, уже подрезает ноги в районе голых лодышек. Перед тобой чёрное марево волн, некогда бывшее оплотом спокойствия, а ныне - вязкая ярость. Каждый третий вал больше, девятый наровит забрать тебя в эту пучину. Фиолетовый бастион уже близко и начинает закрывать собой солнце. До тебя долетают первые капли не дождя, а бури. Ты подходишь ближе, стопы омывает бурун, теплый, по сравнению с воздухом. Закрывая глаза, тебя переполняет животный страх, что тянет тебя отсюда подальше. Ты пропускаешь момент и волна накрывает тебя по пояс, неприятно ударив в живот. Грязная масса из камней, песка и водорослей, оплетает ноги, оставляя тебя ненадолго в одиночестве. Но за ней - новый гребень, больше и злее. И ты поддаешься. Ещё один шаг на встречу. На долгожданную встречу. Здравствуй, Море.

#Мысли

Отзыв о Северной Столице

Город Святого Петра. Невозможно, находясь в нем, мнить себя никем, иначе опарыша. Извиваясь на массиве тела этого исторического исполина, ты отчаянно пытаешься вцепиться в осколки Былого Великого. Прибегая к ретроспективе, кропотливо изучаешь каждый шрам, каждую отметину, на вкус ориентируясь в грязи под его ногтями. Далёкое, забытое, перевернутое и тысячу раз оклевечанное. Крупицы бесконечного моря хроник, километры лживых анналов.

От того, всё сущее там не становится фикцией, нет. Ты видишь дома, дворцы, замки, соборы, аллеи и парки, за которыми стоят их настоящие творцы, настоящие деятели этой истории. В этих местах есть истина, но недоступная нам из-за природы человека. Природы, несомненно, лживой, ворчливой, алчной, но любящей, помнящей и беспомощной.

Но кадавр - есмь кадавр. Усопший на 42 островах ныне. Останки вдоль рукавов Нивы. И мы в нем - лишь продукт его кончины без даты. Учёные будущего будут рассматривать нас лишь как показатель его разложения. И от того, этому Городу мы ныне чужды, хоть и к месту. Люди живые ему мешают и лишь пользуются оставленным нам, как таранканы, заселившие упавший хлеб. Потому, гуляя по Невскому, поневоле, ловишь себя на мысли: "Нас быть здесь не должно". Каждый шаг стирает мостовые, каждое касание отдаляет нас от создателей, каждый вздох там - взаймы.

Возможно, мне посчастливится снова побывать в Санкт-Петербурге. Но я отправлюсь туда уже с грузом на сердце, ведь я там - обуза, ноша для этого чудесного монумента Великим. Я буду скучать по тебе, Город Святого Петра. И знаю, что это не взаимно. Люблю.

#Офрион
Корабль.

Трещит древесина цвета охры. Бесконечный океан в ночи ласкает корму неутопших. Причудливые позы на фоне корабельных огней-лампад. И тысяча мотыльков, заменившие нетронутые звёзды. Так сладко этим вечером. Слаще чем когда-либо. Все камни отданы Посейдону на его дворец-каземат, а Фортуна излила свой рог в наши руки. Мы исцелованные и исцеленные. Дальний Предел, отягащенный сушей и распрями, остался далеко позади нас. Красные васи скрывают нас от таких же счастливых в этих местных колуарах. Бережные руки хирургов-цирюльников побывали в нас ни раз, они пытались исправить наши изъяны. Они кричали и резали, по частям нас доставая на стол. А мы были правильными. Мы были созданы таковыми: угловатыми, скользкими. Мы плоть и кровь кого-то Случайного. Кого-то, кто был нашим первым голосом, измождённый усталостью. Кого-то, кто тоже пытался спастись от одиночества, но на то одиночество нас обрекший. Это наше наследие. И мы оставили его там - позади. На Дальнем Пределе наших несчастий. И есть только корабль и страх, что мы, когда-нибудь, приплывем.

#Офрион

Черта


Так и теряют иголку в стоге сена: в наивных вопросах, тягучих проблемах и немых криках о помощи. И ты спотыкаешься, застревая в вязких чужих бороздах для чужих семян, в чужом огороде, чужой деревни, чужой страны. Вскидываешь голову вверх в отчаянной попытке найтись. И видишь Черту. Ею Звезды закрылись от происков любопытных ищеек. А ты же ищейка. Вечно пытаешь что-то найти вдоль линии верхнего века, в промежутке меж пальцем и ногтем, в окантовке обветренных губ и обветренной кожи. Они тоже сделали эти Черты меж собой и тобой не просто так.
Но небо же общее. Хоть и врата, но одни для всех. Пытаешь оглядеть беспредельное и побороть сомнение - когда придет час, пролезишь ли ты? Хватит ли места тебе? Всегда мучает этот вопрос. Хотя, не видел никого оставшегося здесь по этой причине.
Человек - это нить, а душа - это шар. Так тяжело тащить это все. А потом, в одно утро, поймешь: то, что кажется крестом, в итоге, легче воздуха. Метаешься в ужасе от осознания: тяжёлой была эта нить. И думаешь бросить, отпустить этот шар. Но они никогда не добираются доверху. Никто из них не преодолел Черту. Ведь то ориентир, а не цель. Маяк в этом чуждом мире чуждых слов. Но он светит. Светит каждому из нас. С любовью, Офрион.

#Размазня

Горе

Бесконечное горе
Вылилось в поле
Из приоткрытых глаз.

Как будто в неволе,
Я в вашем подоле
Пересчет веду страз.

Но целое море
Достигнет нас вскоре,
Нам лучше спасаться.

Я в роли героя,
Посмертные роли,
Жизни дельца.

Но в это миноре,
Судьбе своей вторить
Не в силах отныне.

Что в грусти просторе,
Что в точке всего-лишь,
Мне тесно, поймите.

Ветра затихают.
Не верят, но знают,
Что все не навечно.

Мне в этом остроге
Любви моей боли,
Слишком беспечно.

Не выйти наружу,
В холеную стужу,
Мне ценно нутро.

Остаться в неволе,
В немом переходе
До смерти - легко.

#Офрион #Зверь
Не убоюсь...

Не убоюсь тебя я, Смутьяна жённого, буйством пьяного, смертью рьяного, догмой травленного. Хоть рукой пудовою, хоть щекой холёною, ты глаза мозолишь мне, светом Божьим слепленные. Я твоею дорогую, я твоею волией, я твоим наперстием не скушен. Я свои закорбия, я свои пожития, я своею истино от тебя спасу. Хоть стучи ты громом мне, хоть ты вой мне серыми, я в твоей охотаю - не беглец. Облаченный нечистью, ты личной алчною, на мою ты душаю, не смотри. Мне узреть сей ба‌гровый, мне узнать всю па‌датью, завортить участью - поделом то мне. Сберегу вере‌тена, сохраню я нитию, что мне Мама сшилою, отдала. Не отдамся рьяному, своей злостью пьяному, отойду от зеркала, до темна.

#Стих #Размазня

Я чувствую кровь в твоём рту -
Это верный признак разлуки.
Сражение, где я тебя подведу.
Отмщение, где сгорают со скуки.

Тревога играет нам вальс,
И мы кружимся, стоя в пороге.
Твоя истина похожа на фальш,
Что роняют в томном миноре.

Ты скользишь словно масло сквозь рук.
Я хвастаюсь, не в силах держаться.
Я подвёл тебя, Милый Друг.
Я подвёл. Наконец-то признался.

Твоя дамба, в опалом порыве,
Устоит, как бы я не старался.
Я подвёл тебя, и отныне,
Интервентом в сердце остался.

И во власти безудержной похоти,
И в тревожном звуке набата,
Я услышу боль в твоём голосе,
Но радость, посреди целибата.

Ты стоишь на далёкой чужбине,
Куда мне до тебя не добраться.
Я шепчу, как будто в святыне:
Я подвёл тебя, но, все же, сражался.

Молитва Скорби Ветра

Ветру нынче скорбеть. Его лыком сшитое одиночество остаётся лежать на губах моих. Ему врали ангелы. Они клялись, что миг сей будет навечно, а вечность кончилась. Не верится. Не верится в Господа, что оставил Ветра. Не верится в злоязычных аганцев Божьих. Не верится в вечность.
Радость всех скорбящих полнит полую грудь. И я молю о груди Ветра. Молю наполнить ее сей благодатью, что скрепит его сердце. Молю о падении его одиночества. Молю об объятиях ветреных.
Гаррота печали сковывает шею. Я отчаянно прячу слезы от ветра, как и он свои от меня. И мы остались с ним вдвоем в пустой комнате. Я не смог ничем помочь. И только губы шептали, как сильно его люблю. И смотрел его завывания в полной тишине.
Люблю. Бесконечно люблю и скорблю с ним.

Реставрация смерти. Часть3

Танатос - отчаянная попытка спасти свою психику от ужаса жизни. Эрос эту жизнь пытается смягчить, сделать её не такой ужасной. Все сводиться к простому:
Живи, но страдай; сдохни, но расслабься. Но смерть - это ужасно. Это означает конец. Вне жизни - тебя не существует. Или нет? Да да да, человек вечно пытается избежать этой участи замысловатыми способами. Вампиры, буддийские мумии монахов, квантовое бессмертие, простая ультрапиздатость - все это, ни иначе, как культ жизни человечка в смерти. Компенсация. Влечение к существованию вне жизни.

Теперь, посмотрите на проявление Танатоса по Карла Меннингеру. Ничего не напоминает? Да это список дел на вечер любого человека искусства или науки! Блок, Тесла, Хемингуэй, Кобейн, Мандельштам, Ньютон, Дали, Ван Гог и многие, МНОГИЕ другие. Все эти люди - прекрасно укладываются в этот список. Еще Аристотель говорил, что все они нытики ебанные ("подвержены меланхолии"). Творчество и наука ходит за руку с людьми с сильным Танатосом.

Но почему же не Эрос? Если там, во вместилище созидания, все такое жизнеутверждающее, почему же эти люди так тянулись к саморазрушению?

Вот тут и выходит компенсация. Доминирующий Танатос толкает людей к созиданию, он заставляет вывести свои эмоции, впечатления, достижения, открытия, все то, что вас терзает и мучает, вовне, в то самое бесконечно долгое изначальное состояние нежизни. Восстановить тот удишливо сладкий покой небытия, при этом, косвенно не прикратив ваше существование. Это есть Реставрация Смерти. Созидание чего-то, что преодолеет вашу жизнь. Создание чего-то в вашей смерти. Люблю.

Немного о том, какие эмоции я испытывал, при написании первых двух частей Реставрации Смерти

Головоломка Илая pinned a photo

Реставрация смерти Часть 2

И так, мы познакомились с нашими героями. Теперь мы вступаем на тонкий лёд. Мы поговорим о смерти. Нет, не о прекращение дыхания, не об остановки сердца, не об угасании мозговой активности. Это биологический смысл смерти, о котором мы чаще всего говорим в быту. Слишком узко, для нашей темы (шутка про разработку и расширение в моем патреон канале).
Философы всех времён рассуждали о смерти. Кто-то принимал ее, кто-то противился, кто-то и отрицал вовсе.

Например, Эпикур. Задорный дядька из Афин, философская концепция которого поможет нам. Дядя Эпикур и его последователи искали счастье и удовольствие от жизни. Он один из основоположников гедонизма, хоть этот термин сильно опошлили псевдоинтелектуалы Европы, отождествляя его с утилитаризмом (видно, этот термин сложнее, чем гедонизм). Гедонизм - это учение, во главу угла ставящее счастье, но не говорящее, как именно оно добывается.

Эпикурейцы находили счастье в умеренности, в постной, простой, но сытной пище, в беседах, танцах, в спокойствии, которое добывалось с помощью атараксией (отсутствие страха) и апонией (отсутствие боли). Чилл гайс, одним словом, я бы затусил. Но что Эпикур говорил о нашем сегодняшнем тейке? Он утверждал, что для вас не существует вашей собственной смерти: пока есть вы - вашей смерти нет, как только появится ваша смерть - вы перестанете существовать. Вы никогда не встретитесь. Расслабьтесь (Это уже мои слова). И тут понеслась.

Господа, сейчас аккуратно: вы никогда не познаете смерть, ибо она существует вне вашего восприятия. Вы наверняка задумывались об этом. Вы не узнаете, что умрёте, ибо "вас" - уже нет. Грустно, неприятно, отталкивающе, но, самое главное - это пиздецки пугает. Прям фуфуфу. Так вот, мы там ещё не поняли нахер в нас тот Танатос-няшечка встроен в прошивку. А вот и ответ - чтобы избавиться от страха. Инстинкт смерти нужен, чтобы мы не боялись смерти. Ну, одно из его применений в домашних условиях (есть ещё).

Превосходно, нам осталось стоически (это, кстати, тоже про философов стоиков(Стоицизм) (столиков, хехе))) выстоять три философских тейка, и мы у цели. Терпите, я в вас верю.

Следующий лот вытекает из первого: мир находится в твоей смерти. Я объясню, объясню, прекрати биться об пол и орать. Смотри, вот сколько ты существуешь? Ну в смысле от мамки откинулся. Лет 20-30? А проживёшь сколько? Рекордсмены за 120 годиков, максимум. А сколько существует мир? 14 миллиардов лет от большого взрыва. А сколько просуществует? Ещё больше, поверь. Но... Не с тобой. Мы с тобой мгновение в этом тайм лайне. Мы - бесящий секундный пролаг загрузки кинчика, который будет идти до опизденения долго. Но мир существовал и будет существовать после. В твоей смерти. Да, рождение это тоже смерть, тебя не было. Время до твоего рождения и есть твое первичное неживое состояние.

Так вот, напоминаю, что Танатос - это стремление к первичному неживому состоянию. А что там собственно крутого? Объясню, там безопасно и спокойно. Я специально умолчал, что Танатос - это ещё и влечение к спокойствию. Абсолютное умиротворение. Но при этом, бесконечно страшное. Парадокс, да согласен, людишки тупые. Но факт остаётся фактом. Все, что ощущаешь и хочешь - это жизнь. Все знания, предметы, постройки и достояния - это смерть. Они существует вне тебя. Усек? Хорошо. Мир принадлежит твоей смерти. Но есть кое-что, что тоже принадлежит твоей смерти. Твои мысли и идеи. Да, они в твоей головушке. Но могут они ли они существовать вне тебя? Оф кос. Я вот сейчас это делаю. Передаю свои мысли вам. Даже если бы не передал, они все равно существуют вне меня, просто о них никто не знает. Твои мысли принадлежат твоей смерти (да, я начал все это ради кавалькады пиздатых фраз, что вы мне сделаете???). Дальше будет хуже...