#Зверь #Проза
Сын Человеческий

Однажды, Зверь мне рассказывал:

День стоял над посадкой как вязкий пластилин. С каждым вздохом, горло стягивала неприятная плева жажды. За мной стоит Что-то. И это Нечто в предвкушении.
Небольшую стерву птицы облепили мухи. Они были похожи на чёрную, живую плесень, покрывая остов полностью. Я приблизился и махнул рукой. Насекомые взмыли в воздух, оставаясь жужащим облаком вокруг меня. В том гаме легко можно было различить осуждение, если бы я не был глух. Если бы я не был так мал. Если бы я не хотел, чтобы это произошло.
Я слышу нетерпеливые взвизгивания за спиной. Я оборочиваюсь и смотрю Этому в глаза. Бездонные, карие глаза. Губы сжимаются, брови сходятся вместе. Я делаю шаг и чужая смерть оказывается у моих ног. Разбившийся, он лежал на спине, обратив свой птичий лик к небу, раскинув крылья, вытянув лапы. Я протянул к нему руки. Кровь покинула его из зияющей раны в районе киля, и присохла вместе с перьями к грязи, навсегда примирив его к земле.
Я взял его. Мягкое, податливое тело, оказалось в моей детской ладони. Я почувствовал, что меня вытянуло в струну, а во рту заиграла дрожь под языком. И была тишина. Меня ждали.
Я посмотрел на травму, что была больше похожа на реку, в недрах которой скрывается грех. Я взял его второй рукой, мои пальцы оказались по бокам раны. И я вывернул его. С хрустом, тело птицы поддалось, когда я нажал на спину, чуть ниже крыльев. Словно разделил апельсин пополам. Две грудных мышцы чуть вышли наружу, оставаясь нагими перед июльским солнцем. В нос ударил запаха смерти. Я попытался вырвать кусок мяса, но у меня ничего не вышло. Пальцы то не зацепляли склизкую массу, то не хватало сил удержать ее.
Я обернулся. Оцепенение. На меня смотрели. Я был императором, что решает судьбу. Ведь каждое мое действие - твое тоже. Каждое мое злодеяние - наше. Общее между нами.
Я снова наклонился и схватил крепкую палочку, что сужалось к концу. Мое личное Лонгиново копьё. Я снова выпрямился, лицо окатил прохладный ветер приближающегося вечера. Нужно было успеть.
Я вонзил свое орудие в центр, меж двух грудей и пытался подцепить из левой грудины мясо, словно крюком. Я тянул и тянул. Тщетно. Я не могу оставить все это так. Слишком далеко зашёл. Мне не в силу пережить этот стыд. Спустя несколько секунд стараний, выгибаю торчащий конец палки ближе к противоположному крылу и снова давлю. Палка проходит со скрипом насквозь, больно ударив мне в ладонь, которой я придерживал стерву. На моем лице появляется улыбка. Я прокручиваю палку по часовой стрелке, волокна рвутся как струны, неприятно разбрызгивая по лицу слизь и сукровицу. Я бросаю палку и вытягиваю небольшой фрагмент мяса.
Восхищение. Я видел восхищение в карих глазах. Какие-то возгласы, какие-то крики. Но не шаг. Я был в надежде на этот шаг. Отброшу.
Я сам подхожу, держа трофей двумя пальцами. Прошу дать зажигалку. Мне протягивают зелёный пластмассовый цилиндр с железной головой, в коем обитает горючий газ. Я кручу колесо, искра, огонь. Я подпаливаю конец волокна. Оно моментально обугливается и слегка скукоживается, а остальное покрывается черной сажей. Я протягиваю это вперёд. Я желаю разделить этот грех. Я не хочу быть в нем так одинок.
Неуверенные руки берут мой дар, и протягивают к дрожащему рту. Недоверчивый укус и сбитое, частое жевание. Мой смех. Чужой смех. Такой близкий, отзывающийся в моей груди. Такой незначимый, в масштабах чужой жизни.
Я снова запаливаю зажигалку, беру кусок и делаю тоже. Снова смех. Глаза в глаза. Я не понимал, что это значит. Я и не мог понять. Думаю, там тоже. Это не важно. Я бережно храню это, как хранят останки святых и поклонников. Как нечто неправильное, но важное. Для того ребенка. Для того вечера. Для меня, Сына Человеческого.