«Нота, взятая на восьмую раньше

Есть точные, как взятая чистая нота интерпретации. Формулировка "в яблочко", материал под неё собран, пациент даже соглашается. И ничего не происходит.

Обычно в таких случаях на супервизии проверяют содержание. Сказал рано. Попал не на тот уровень. Иногда это правда, но бывает, что дело не в том, что сказано, а в том, когда и как это прозвучало.

Музыканты знают, что нота, взятая на восьмую раньше, перестаёт быть той же нотой. Она становится ошибкой, хотя высота её не изменилась. С речью происходит то же самое, просто мы редко называем это музыкальной категорией и потому редко туда смотрим.

Пауза в нотах выписана четко, есть знак. У неё есть длительность, и она такая же часть текста, как звук. Начинающий музыкант паузу проглатывает, потому что тишина кажется ему провалом, который надо чем-то закрыть. Аналитик, заполняющий любое молчание, делает ровно это. Речь его становится непрерывной, и в ней перестаёт что-либо выделяться, потому что выделяет как раз тишина вокруг.

Молчание в кабинете бывает разной длительности, и разница между коротким и долгим не количественная. Одно держит фразу, другое её обрывает. Мы обычно спрашиваем, о чём пациент молчит. Реже спрашиваем, сколько он молчит и что делает сама эта длительность.

Ускорение почти всегда означает тревогу, причём не обязательно у того, кто ускоряется. Бывает, что аналитик начинает говорить быстрее обычного, и заметить это можно только задним числом, по записи или по собственной усталости после сессии. А пациент, идущий ровным быстрым потоком без единой паузы, часто не рассказывает, а не даёт вставить.

Пациент возвращается к одной и той же истории, и мы называем это проработкой или сопротивлением. В музыке у этого другое имя, тема с вариациями. Важно не то, что тема повторяется, а то, что меняется при каждом возвращении. Иногда слово. Иногда интонация. Форма держится именно на этих сдвигах, и если слушать содержание, они пропадают.

Терминология делает речь плоской, потому что термин по устройству своему лишён обертонов. Он значит ровно то, что значит. Живое слово пациента звучит с призвуками (даже с эхо), оно тянет за собой чужие голоса (чем не эхо?), семейные обороты, тона и полутона, случайные созвучия. Переводя его на язык понятий, мы получаем точность и теряем звук. Иногда это правильный обмен, часто нет.

У Фрейда, который редко бывал случаен в словах, есть на этот счёт совпадение, слишком красивое, чтобы пройти мимо. Внимание аналитика он в 1912 году назвал равномерно парящим. То же самое немецкое слово задолго до него жило в теории музыкального строя и обозначало равномерную темперацию, тот способ настройки, при котором ни один интервал не идеален, зато играть можно во всех тональностях сразу. Заимствовал Фрейд этот образ сознательно или нет, я не знаю. Но описывает он им ровно то, чем занят слух аналитика. Не выделять ни одной линии, держать всю фактуру и терять в чистоте ради возможности слышать всё.

Что из этого следует практически, сказать не берусь. Слушать музыкально нельзя научиться по правилу, а превратив это в технику, мы получим ту самую акустически плоскую точность, от которой хотели уйти. Но один вопрос, кажется, стоит задавать себе чаще.

Когда интерпретация не сработала, я проверяю, верна ли она. А проверяю ли я, вовремя и как именно она прозвучала?

Подготовил Красильников Семён