Выдох

Психоанализ и опера
"Кот в сапогах" Детская опера.

Что можно построить, если тебе не досталось ничего, кроме кота? Оказывается, целое королевство.

Старшим братьям мельника достались мельница и осёл, что-то настоящее, из чего можно жить. А младшему всего лишь кот. Обидное наследство, насмешка, а не подарок. И этот кот сделал его королём. «Кот в сапогах» — сказка, которую все знают с детства, и потому мимо неё легко пройти, не заметив, до чего она психологически точная.

Начнём с наследства. Двоим братьям достаётся имущество, а младшему живое существо, от которого, кажется, никакого проку. Он даже думает сначала съесть кота и сшить из шкурки рукавицы, настолько не видит в нём ценности. И это очень узнаваемо. Мы часто оцениваем то, что нам досталось, по чужой мерке, меряем деньгами и вещами и не замечаем, что настоящий ресурс не в том, что дали, а в том, сумели ли мы его разглядеть. Младший получил «всего лишь кота» и оказался богаче братьев, просто не сразу это понял.

Теперь про самого кота. Если посмотреть на сказку как на сон, кот — это не отдельный персонаж, а часть самого героя, вынесенная наружу. Его смекалка, дерзость, хитрость, способность блефовать, которую он в себе не знал и не решался проявить. В сказках помощник, который появляется в нужный момент, очень часто и есть спрятанный ресурс самого героя, то в нём, что до поры молчало. Юноша считал себя обделённым и беспомощным. А внутри у него всё это время был кот, та часть, что умеет действовать, рисковать и добиваться.

И вот что важнее всего. Кот побеждает не силой. Он ни с кем не дерётся. Он говорит. Придумывает господину имя, маркиз де Карабас, создаёт репутацию на пустом месте, заставляет короля и весь мир поверить в вымысел. И вымысел становится правдой. Бедный сын мельника действительно становится знатным господином, потому что кот сумел заставить всех в это поверить, а потом реальность подтянулась за словами. Мы во многом становимся теми, кем себя называем и кем заставляем называть себя других.

Даже людоед гибнет не от силы. Кот льстит ему, подначивает похвастаться, превратиться в мышку, и съедает. Великан побеждён собственным тщеславием, желанием покрасоваться перед тем, кто им восхищается. Самое опасное существо в сказке губит не чужая мощь, а его собственный нарциссизм.

Мне эта сказка нравится тем, что она про тихую силу. Не про того, кто больше и громче, а про того, кто разглядел в «ничего» свой настоящий ресурс и победил умом и словом там, где силой было не выиграть. Хорошая сказка для всех, кому когда-то досталось, как им казалось, только кота.

А что из вашего «всего лишь кота» на самом деле оказалось главным наследством?

Большая, громкая, немолодая, и абсолютно счастливая.

Джулия Чайлд нашла себя в пятьдесят, не в двадцать, когда положено, а в возрасте, когда женщину принято тихо списывать. До этого она была женой дипломата, высокой, громкой, неуклюжей, без профессии и без детей. А потом научила готовить целую нацию и стала одним из самых любимых лиц Америки. Сериал «Джулия» рассказывает эту историю, и за ней стоит кое-что психологически глубокое.

У Джулии не было детей. И вся та огромная энергия заботы, кормления, отдачи, которая у большинства уходит в ребёнка, у неё нашла другое русло. Она стала кормить всех. Целую страну. Это то, что психоанализ называет сублимацией: сила, которой закрыт прямой путь, находит обходной и создаёт нечто большее, чем могла бы. Джулия не родила ребёнка. Она родила способ, которым миллионы людей теперь садятся за стол. Её материнство накрыло гораздо больше народу, чем поместилось бы в одной семье.

Второе, что в ней поражает, это свобода в удовольствии. Джулия была крупной, немолодой, совсем не глянцевой. И при этом абсолютно бесстыдной в радости. Она ела с наслаждением, облизывала пальцы в прямом эфире, роняла еду, хохотала над собственными провалами и не пыталась их скрыть. В культуре, которая учит женщину стыдиться аппетита, любого, к еде, к удовольствию, к жизни, Джулия разрешила аппетит. Просто показала, что можно хотеть и наслаждаться в полный голос, и это не стыдно, а прекрасно.

И третье, может быть, самое важное. Она опровергла главный миф, что всё решается рано и поезд когда-то уходит. Джулия начала в том возрасте, в котором многие уже уверены, что их время прошло. И оказалось, что «поздно» это чаще всего не факт биографии, а внутренний запрет, который мы принимаем за приговор. Никто не разрешает нам начать. Мы ждём этого разрешения всю жизнь, а Джулия просто дала его себе сама.

Меня в ней трогает именно это. Не рецепты. А то, что человек позволил себе стать собой поздно, громко, несовершенно и счастливо, вопреки всему, что говорило, что уже пора успокоиться.

Что бы вы начали, если бы поверили, что ещё не поздно?

Рубрика "Словарь"
Близость

Близость это не количество времени вместе и не физическая рядомность. Можно годами жить бок о бок и оставаться чужими. Можно лежать в одной постели и быть за тысячу километров друг от друга.

Близость это когда ты позволяешь другому увидеть себя настоящим, без маски и роли, и выдерживаешь, что видишь его. Потому она и трудна. Подпустить по-настоящему значит стать уязвимым, дать возможность ранить и бросить. Многие всю жизнь тоскуют по близости и делают всё, чтобы её избежать.

Отдельная боль нашего времени в том, что близость у многих стала дистанционной поневоле. Людей разбросало, и тех, кого хочется обнять, можно теперь только увидеть на экране. Голос есть, лицо есть, а тела рядом нет. Экран передаёт слова, но не присутствие. Можно созваниваться каждый день и всё равно скучать так, будто человека нет.

Близость это не отмена расстояния между двумя людьми. Это готовность быть увиденным через него. И самое трудное сейчас удерживать её с теми, до кого не дотянуться рукой.

С кем вы близки, но не можете обнять?

27 сентября, я прочитаю доклад - "Зерно голоса" на @conference_sochi

Присоединяйтесь! Регистрация и оплата участия возможна до 25 сентября!

Рубрика "Сон".
Сон во сне.

В «Начале» Нолана герои спускаются в сон внутри сна, а оттуда в сон ещё глубже, и с каждым уровнем всё труднее понять, где кончается сновидение и начинается реальность. Фильм смотрится как аттракцион, но в его основе лежит очень старая и очень точная догадка о том, как устроена психика.

Фрейд заметил странную вещь. Когда человеку снится, что происходящее «всего лишь сон», или когда один сон оказывается вложен в другой, психика таким образом не подчёркивает нереальность. Наоборот. Она изо всех сил отрекается от того, что там показано. «Это же не по-настоящему, это только сон» — способ обесценить, отодвинуть, обезвредить то, что иначе невыносимо признать своим.

И парадокс в том, что именно объявленное «всего лишь сном» чаще всего и есть самое реальное. Психика прячет правду на самый глубокий уровень, а сверху вешает табличку «понарошку». Чем настойчивее что-то помечено как несерьёзное, случайное, ничего не значащее, тем ближе оно к сердцевине. Табличка «неважно» это и есть указатель на самое важное.

Мы делаем это и наяву, постоянно, не замечая. «Да ерунда, забудь». «Я, наверное, всё придумал». «Это несерьёзно, глупость какая-то». Каждый раз, когда мы торопливо обесцениваем собственное чувство, желание, обиду, догадку, мы вешаем на них ту же табличку «всего лишь сон». Отправляем на уровень глубже, чтобы не приближаться. И чем сильнее отмахиваемся, тем вернее, что там что-то настоящее.

Работа аналитика в этом смысле похожа на спуск из фильма. Снимать уровень за уровнем, проходить сквозь «это неважно» и «я преувеличиваю» к тому, что человек спрятал глубже всего. Самое трудное тут не заблудиться. Не принять защиту за правду. Помнить, что ищешь, когда всё вокруг говорит, что искать нечего.

Поэтому стоит прислушиваться именно к тому, что вы сами от себя отмахиваете как ерунду и глупость. К мысли, которую поймали и тут же прогнали. К чувству, которое назвали несерьёзным.

Часто именно там, под табличкой «всего лишь сон», и спрятано то единственное, что по-настоящему ваше.

Психоанализ и секс.
Первый раз, который длится годами

Первый секс редко бывает просто первым разом. Гораздо чаще он становится матрицей, по которой потом, незаметно для себя, человек проживает всё остальное.

Причём отпечатывается не то, что произошло технически. Отпечатывается то, что человек в этот момент почувствовал. О себе, о другом, о близости вообще. Был ли это опыт про тепло или про то, чтобы поскорее с этим покончить. Про желание или про то, чтобы наконец соответствовать, не отстать от других, избавиться от девственности как от чего-то стыдного. Про присутствие другого человека или про его отсутствие, когда рядом кто-то есть, а тебя будто не видят.

И вот этот эмоциональный регистр потом имеет свойство тихо повторяться. Не потому что человек так решил, а потому что психика запомнила, каким бывает секс, на самом первом, самом ярком опыте. Если первый раз был про спешку и тревогу, тело может годами включать спешку и тревогу там, где давно можно расслабиться. Если он был про то, чтобы угодить и не оплошать, взрослый человек продолжает угождать в постели, забывая спросить себя, а хочет ли он сам. Если первый опыт научил, что во время близости лучше быть где-то не здесь, диссоциация может остаться способом заниматься сексом на десятилетия.

Особенно сильно отпечатывается стыд. Первый секс у очень многих окружён им со всех сторон. Стыдно, что поздно. Стыдно, что рано. Стыдно тела, неумелости, желания, самого факта, что ты этого хотел. И если стыд был главным чувством в тот первый раз, он въедается в саму сексуальность и потом приходит непрошеным в моменты, которые могли бы быть про удовольствие.

Но матрица это не приговор. Первый опыт задаёт сценарий, а сценарий можно прочитать и переписать.

Для этого его сначала нужно увидеть. Заметить, что вот это чувство, которое накрывает меня в близости сейчас, не про нынешнего партнёра. Оно старше. Оно оттуда, из первого раза, а может, и из того, что было ещё раньше, из всей истории того, как меня учили относиться к телу и к желанию.

Наша близость почти всегда разговаривает с нашим прошлым. И иногда самое освобождающее, что можно сделать, это перестать винить себя за то, что тебе трудно, и спросить вместо этого: а когда я почувствовал так впервые?

Врач, исцелись сам: о моей матери и о том, что я у неё унаследовал

Я много болел в детстве. И довольно поздно (пару лет назад) понял, что болел не только телом.

Моя мама была врачом. Хорошим, из тех, кому звонят среди ночи, и она брала трубку, помогала, ехала куда-то, потому что там кто-то нуждался в ней сильнее. Дома её при этом не хватало. Не потому что она нас не любила, а потому что вся её способность заботиться уходила туда, к чужим людям, к пациентам, к тем, кого надо было спасать. На нас оставалось то, что оставалось.

И я, кажется, довольно рано нашёл единственный доступный способ получить её заботу. Заболеть. Когда я болел, я на время становился пациентом, а с пациентами она умела быть. Умела подойти, положить руку на лоб, забеспокоиться, остаться рядом. Здоровый я был предоставлен себе. Больной я на короткое время получал ту самую маму, которую видели чужие люди и почти не видел я. Ребёнок не думает это словами. Он просто болеет чаще, чем можно объяснить медициной, потому что тело быстро выучивает, что работает.

Есть старая поговорка, врач, исцелись сам. Она преследовала меня всё детство, только наоборот. Целительница была рядом, а исцеления, того, в котором нуждался я, не было. Она лечила всех, кроме, кажется, тех, кто был ближе всего.

Потом заболела она сама (экзема на руках фактически лишила ее работы). У неё началась экзема, тяжёлая, та, что видно, та, что не спрячешь. Тело врача, которое столько лет держало на себе чужую боль, в какой-то момент заговорило само. Я тогда был слишком мал, чтобы понять это так, как понимаю сейчас. Кожа, граница между человеком и миром, воспалилась и перестала защищать. Мне трудно не видеть в этом смысл, хотя я знаю, что у экземы есть и биология, и я не хочу превращать её болезнь в красивую метафору. Но она болела, и ей было плохо.

Труднее всего мне было вот с чем. Её собственная болезнь не сделала её мягче. Я где-то внутри ждал, что раз ей теперь тоже больно, она станет понятнее, ближе, добрее к нашей боли. Этого не случилось. Строгость, требовательность, жёсткость, с которой она обходилась с нами, остались. Страдающий человек не обязательно становится сострадательным. Иногда собственная боль, наоборот, закрывает наглухо, потому что на чужую уже нет сил.

В какой-то момент она пришла к религии. И я долго не мог решить, чем это было для неё, спасением или ещё одним наказанием, которое она принесла в дом. Теперь думаю, что и тем, и другим сразу. Для неё вера, наверное, была опорой, единственным местом, где измученный человек мог сложить с себя хоть часть ноши. Я не имею права отнимать у неё это. Но в дом религия пришла ещё и сводом правил, новой мерой, по которой мы теперь не дотягивали. Спасение для неё оказалось ещё одной системой требований для нас. Так бывает. Тонущий хватается за то, что держит его, и не замечает, что этим же придавливает тех, кто рядом.

Я рассказываю это не чтобы предъявить ей счёт. Она делала, что могла, из того, что у неё было, а было у неё немного. Врач, которого никто не научил заботиться о себе. Женщина, которую, скорее всего, саму недолюбили, и которая всю жизнь отдавала то, чего ей самой не досталось. Я это понимаю. Понимание не отменяет того, что мне было больно, но оно возвращает ей человеческий размер.

Я стал тем, кто помогает другим. Как она. И теперь моя работа в том числе про то, чтобы не повторить её главную ошибку. Не растратить всю способность заботиться на чужих, оставив своим и себе пустые руки. Не превратить собственную усталость в строгость к близким. Замечать, когда тело начинает говорить за меня. Я не всегда справляюсь. Но я хотя бы знаю, о чём речь, и знаю это очень изнутри.

А болеть, чтобы меня заметили, я, кажется, до конца не разучился. Просто теперь я это вижу. И это уже другое дело.

Психоанализ и опера. Опера №1. Севильский цирюльник.

Если спросить, с какой оперы начать, чаще всего называют «Севильского цирюльника». Не «Тристана», не «Бориса Годунова», а искрящуюся комедию про ловкого цирюльника, который берётся устроить чужую любовь. И это совсем не случайно, что входом в огромный серьёзный жанр служит именно буффонада.

В оперу боятся идти. Кажется, что это что-то высокое и сложное, не для тебя, что надо быть подготовленным, что-то знать, правильно себя вести. Комедия снимает этот страх одним движением. Она ничего не требует, она просто заражает. «Цирюльник» берёт не глубиной, а бешеной витальностью, скоростью, азартом, каскадом мелодий, которые узнаёшь, даже если никогда не был в театре. Смех обезоруживает. А через дверь, которую он открыл, потом входит всё остальное, и трагедия, и глубина.

Фрейд не зря написал отдельную книгу про остроумие и его связь с бессознательным. Смех это разрядка. Легальный способ выпустить то, что иначе под запретом. Мы смеёмся над надутым Бартоло, старым опекуном, который хочет запереть юную Розину и жениться на ней сам, и в этом смехе есть что-то освобождающее. Комедия это карнавал, где на два часа можно перевернуть иерархию, посмеяться над властью, над скупостью, над стариковской ревностью, и не понести за это никакого наказания.

А под смехом прячется ровно то же, о чём говорят трагедии. Молодое желание против старой власти, которая присвоила себе объект. Бартоло хочет владеть Розиной, молодые его обманывают, и желание побеждает. В трагедии этот сюжет закончился бы кровью. В «Цирюльнике» он кончается свадьбой и всеобщим ликованием. Один и тот же человеческий узел, но комедия показывает, что его можно развязать без катастрофы.

Может быть, поэтому с комедии и стоит начинать. Она учит, что опера это не музей, куда ходят почтительно скучать или выпить шампанское на 100500 миллионов, а живая, дышащая, азартная вещь, где можно хохотать в голос. И заодно она говорит важное. Смех и глубина не противоположны. Чаще всего именно смех открывает дверь туда, куда страшно войти напрямую.

Начните с «Цирюльника». А дальше опера возьмёт вас сама.

Цинизм как броня: сериал «This Is Going to Hurt»

Люблю я медицинские драмы (привет, Мама!)
Врач в этом сериале шутит про пациенток так, что становится неловко. Цинично, зло, на грани. И чем страшнее то, что происходит в операционной, тем острее шутка. Это не чёрствость. Это броня, и надета она не от равнодушия, а от того, что иначе он не выдержит следующую смену.

«This Is Going to Hurt» снят по дневникам Адама Кея, бывшего акушера-гинеколога, и он о том, о чём медицина обычно молчит. Не о героях в белых халатах, а о людях, которых система заставила перестать чувствовать.

Защитный цинизм помогающего устроен просто. Когда ты каждый день стоишь рядом с чужим ужасом, психика не может держать это открытой. Она закрывается. Насмешка, грубость, отстранённое «следующая» это не проявление плохого характера. Это способ не впустить в себя то, что впустить невозможно. Броня спасает в моменте. Проблема в том, что она не снимается по желанию. Ты приходишь домой и обнаруживаешь, что не чувствуешь и там.

Скажу честно, я узнаю в этом себя. Я тоже иногда прикрываю усталость цинизмом. Пошутить про случай вместо того, чтобы признать, что он меня вымотал. Сказать что-то сухое и точное там, где на самом деле хочется сказать, что мне тяжело. Это выглядит как профессиональная дистанция, а иногда это просто способ не чувствовать, сколько всего я за день в себя вместил.

И узнаю не только себя. Моя мама была врачом, которой могли позвонить среди ночи, и она уходила. Её не хватало дома, потому что она вся была отдана тем, кто нуждался в ней сильнее. А потом усталость, которую некуда было девать, начала проступать иначе. Сначала телом, потом характером. Я вырос, глядя на это, и, кажется, научился у неё ровно тому же. Тому, как держаться и не показывать, чего это стоит.

Самое тяжёлое в сериале не про отдельного врача, а про систему. Она устроена так, что чувствовать в ней негде и некогда. Ошибку нельзя оплакать, потому что через десять минут следующая операция. Страх нельзя признать, потому что уверенность это часть профессии. Усталость нельзя показать, потому что слабый врач не врач. От человека требуют быть неуязвимым, а потом удивляются, что он становится циничным или ломается совсем.

Опаснее не тот специалист, которому трудно. Опаснее тот, кому запрещено в этом признаться. Первый может пойти за помощью. Второй будет держаться до последнего и рухнет молча.

Есть в сериале и другая линия, которую невозможно не заметить. Акушерство это место, где тело женщины становится полем работы. Оно измеряется, раскрывается, зашивается, о нём говорят в третьем лице при ней самой. Сериал показывает, как легко за этим телом перестать видеть человека. Это не злой умысел врачей. Это то, что делает с людьми конвейер, где на человека отведено семь минут.

Броня спасает в моменте и убивает вдолгую. Я знаю это и про своих коллег, и про себя, и про ту, у кого этому научился.

Рубрика "Словарь".

Психоз.

В быту «психоз» это про истерику, срыв, «психанул». Настоящий психоз почти не имеет к этому отношения. Это не про громкость и не про плохой характер. Это про разрушенную границу между внутренним и внешним.

В психозе то, что рождается внутри психики, переживается как приходящее снаружи. Собственная мысль становится чужим голосом. Внутренний страх становится преследователем. Смутное чувство «со мной что-то не так» превращается в камеры, которые следят, в соседей, которые сговорились, в сигналы, адресованные лично тебе. Психика не обманывает человека нарочно. Она показывает ему его собственное, вывернутое наружу.

Фрейд, разбирая случай судьи Шребера, заметил странную вещь. Бред это не просто поломка. Это попытка самолечения. Когда мир для человека распался на куски и потерял смысл, бред становится отчаянной стройкой нового мира, в котором хоть что-то снова связно. Даже пугающая идея, что тебя преследуют, переносимее, чем хаос, в котором вообще ничего не значит ничего. За самым странным бредом почти всегда стоит попытка выжить.

Отдельно стоит сказать про страх психоза, потому что он знаком куда большему числу людей, чем сам психоз. Страх сойти с ума, потерять контроль, раствориться, перестать быть собой. И тут есть утешительный парадокс. Тот, кто по-настоящему в психозе, обычно этого не осознаёт и не боится. А тот, кто мучительно боится сойти с ума, почти никогда этого не делает. Сама способность сомневаться в себе, спрашивать «а вдруг я схожу с ума», это признак сохранной связи с реальностью. Страх психоза не преддверие психоза. Чаще это здоровая психика, которая бдительно охраняет свои границы.

Откуда он берётся. Обычно за страхом сойти с ума прячется страх потерять контроль над чем-то внутри. Над гневом, над желанием, над мыслями, которые кажутся слишком тёмными или странными. «Я схожу с ума» нередко означает «во мне есть то, чего я боюсь, и я не уверен, что удержу это». Психика пугается собственной глубины.

Психоз это не про то, что человек глуп, опасен или безнадёжен. Это про психику, которая, столкнувшись с невыносимым, построила из этого целый мир. Это состояние лечат, и лечат в первую очередь врачи. А задача рядом стоящего не переспорить бред и не поддакнуть ему, а остаться в контакте с человеком, который за ним прячется.

Если вы ловили себя на тревожном «а вдруг я схожу с ума», то, скорее всего, именно это и есть знак, что с вами всё в порядке.

А что вас в себе пугает так, что кажется, будто вы теряете контроль?

Рубрика "Сон". Сны об умерших.

Вам снится умерший. И во сне он живой, обычный, будто ничего не случилось. Вы разговариваете, он что-то делает по дому, смеётся, и это так естественно, что вы верите. А потом просыпаетесь и теряете его снова. Каждый раз заново.

Психика не принимает потерю сразу. Слишком большая правда, что человека больше нет нигде. Фрейд описал скорбь как медленную, тяжёлую работу: психика перебирает воспоминание за воспоминанием, связь за связью, и понемногу отпускает. Не потому что разлюбила, а потому что должна научиться жить в мире, где этого человека нет. Сны часть этой работы. Они дают невозможной правде проступать по чуть-чуть, порциями, которые можно вынести.

Но есть кое-что, о чём реже говорят. Салман Ахтар, один из самых тонких современных психоаналитиков, много писавший о смерти и утрате, ввёл понятие о скорби, которая длится всю жизнь. Не всякое горе прорабатывается до конца и исчезает. Некоторые утраты не уходят никогда. Они остаются с нами навсегда, просто меняют форму. И сны об умерших часто именно про это. Человек снится годами, спустя десять, двадцать лет, и это не значит, что вы застряли, что-то делаете не так, плохо отгоревали. Это значит, что часть скорби осталась с вами насовсем. А остаётся она потому, что осталась любовь. Скорбь, которая длится всю жизнь, это просто любовь, которой некуда идти.

С этими снами у людей складывается по-разному, и про это важно сказать. Кому-то умершие снятся часто, и это утешает, это тихая радость снова его увидеть. Кому-то не снятся вовсе, и человек мучается, что близкий «не приходит», будто это его вина или знак, что связь оборвалась. Это не так. То, что кто-то вам не снится, не значит, что вы меньше любили или что-то потеряли. Психика горюет по-своему у каждого, и молчание снов не хуже их присутствия.

Бывают и тяжёлые сны. Где умерший уходит, отворачивается, укоряет, где вы не можете его догнать или спасти. Их особенно страшно видеть, потому что кажется, будто это послание от него, будто он в обиде. Это не послание. Это ваша собственная боль, ваша вина, ваш незаданный вопрос, принявшие его облик. Мёртвые не приходят с упрёками. Упрёки приходят из нас самих, а сон просто одевает их в знакомое лицо.

Сон об умершем это встреча не с тем, кто ушёл. Это встреча с тем, что от него осталось в вас. С любовью, с привычкой, с незаконченным разговором, со всем, что он в вас вложил и что продолжает жить. Он снится вам не из другого мииз вас, потому что вы носите его в себе, и во сне это становится видно.ра. Он снится

Со временем такие сны меняются. Из разрывающих становятся тихими, почти спокойными. И может быть, с ними не надо бороться и не надо от них избавляться. Может быть, им стоит позволить быть. Как позволяют остаться любви, которая никуда не делась, просто ей больше некого обнять наяву.

Генуя. Сентябрь 2018 г.

Секс после травмы: насилие

Одна женщина рассказала мне, что во время близости будто выходит из комнаты.

Тело остаётся с партнёром, отвечает, двигается, а сама она (ее внутренняя женская часть) смотрит на это откуда-то сверху, из угла. Как будто там, внизу, не она. Она долго думала, что с ней что-то сломано. На самом деле её психика делала ровно то, чему когда-то научилась, чтобы выжить.

Травма разрывает связь между телом и присутствием. Когда-то, может быть очень давно, тело оказалось местом, где было слишком. Слишком страшно, слишком больно, слишком беспомощно. И психика нашла единственный доступный выход. Она научилась уходить. Покидать тело в тот момент, когда оставаться в нём невыносимо.

Это называется диссоциацией, и это не поломка. Это спасение. Так человек выжил тогда, когда никакого другого способа не было.

Проблема в том, что этот механизм не выключается сам, когда опасность давно позади. Тело продолжает помнить, что близость равно угроза. И в момент, который должен быть про удовольствие, про тепло, про контакт, оно снова делает то, что умеет лучше всего. Уводит человека прочь. Не потому что рядом плохой партнёр. Не потому что нет любви или желания. А потому что когда-то уйти было единственным способом уцелеть.

Партнёр почти всегда читает это неправильно, странно. Видит отстранённость и думает, что его отвергают, что он не желанен, что делает что-то не так. А сам человек думает, что он холодный, поломанный, неспособный. И поверх старой раны ложится новая, стыд. Стыд за то, что не может быть таким, каким «положено». Хотя на самом деле перед нами не отсутствие чувств, а слишком хорошо выученная защита. Тело не предаёт. Тело охраняет, просто по правилам, которые давно устарели.

Здесь бесполезны инструкции. Не работает «просто расслабься», «выпей вина», «заставь себя». Всё это только усиливает ощущение, что ты сломан, раз простое не помогает. Возвращение в тело идёт другим путём. Медленным. Через восстановление безопасности. Тело, которое было местом опасности, должно постепенно, без спешки, снова стать местом, где можно находиться. Где можно остаться, не убегая.

В одиночку это почти никогда не получается. Присутствие возвращается не усилием воли, а тем, что рядом становится безопасно. В бережных отношениях, где не торопят и не берут силой. В терапии, где можно медленно восстановить связь с телом, из которого пришлось уйти. Не по команде, а тогда, когда оставаться наконец становится не страшно.

То, что ваше тело научилось уходить, было не слабостью. Когда-то это спасло вас. И то, что сейчас трудно вернуться, не ваша вина. Вернуться можно.

Медленно, бережно, рядом с тем, кто умеет помочь. Вы не сломаны. Вы защищались. А теперь, может быть, пришло время, когда защита больше не нужна, и это стоит проживать не в одиночку.

Сегодня без заумных мыслей. Просто Булочка

Психоанализ и опера. "Женщина без тени" Р. Штраус.

Штраус написал в «Женщине без тени» такую плотную стену звука, что певица не поёт поверх оркестра, а буквально продирается сквозь него. Партия императрицы считается одной из самых убийственных для сопрано за всю историю. И странным образом это физическое усилие прорасти сквозь толщу — про то же, о чём вся опера. Про то, как трудно стать живым.

Императрица не отбрасывает тени.

Она дочь духа, существо неземное, полупрозрачное, слишком чистое для этого мира. И у этой чистоты есть цена: она не может иметь детей. Нет тени — нет плодности. Если она не обретёт тень в срок, её муж окаменеет. Ей предлагают лёгкий выход. Купить тень у земной женщины, у измученной жены красильщика, забрать чужую полноту себе.

Тень тут, конечно, не про физику. Тень — это всё то тёмное, телесное, несовершенное, что делает человека человеком. Способность желать, ошибаться, ревновать, страдать, хотеть. Императрица бесплодна не телом, а тем, что в ней слишком мало земного. Она состоит из одного света, а из одного света ничего не рождается. Тот, кто отказался от своей темной стороны, стерилен, каким бы прекрасным ни был.

В практике я постоянно вижу людей, которые вычистили из себя всё «неприличное»: гнев, зависть, желание, тёмные фантазии, и не понимают, почему их жизнь стала бесплодной в широком смысле. Почему не пишется, не любится, не живётся. Потому что творить и любить можно только из полноты, а полнота включает тень. Человек без тени не ангел. Он нерождённый.

Но самое сильное в опере — не это. Самое сильное — как именно императрица обретает тень.

В решающий момент она отказывается пить чужую. Она уже могла забрать тень у бедной женщины и стать человеком за её счёт. И не смогла. Пожалела. Увидела в другой не средство для своего спасения, а живого человека с его горем. И вот в этот момент, в момент отказа взять, а не в момент обретения, она и становится человеком. Тень появляется сама. Потому что человеческое начинается не тогда, когда ты получаешь недостающее, а тогда, когда ты способен не строить своё счастье на чужом несчастье.

Мы становимся взрослыми не тогда, когда получаем своё, а тогда, когда другой перестаёт быть просто средством для наших нужд. Когда мы вдруг видим в нём отдельного человека, которого можно пожалеть. Ребёнок хочет забрать чужую тень не задумываясь. Взрослый способен остановиться.

Штраус закончил эту оперу в разгар Первой мировой, среди голода и распада. Может быть, поэтому притча о том, что нельзя спасаться за счёт другого, звучит в ней с такой силой. Тень — это не то, чего надо стыдиться и от чего надо очищаться. Это то, без чего нельзя ни любить, ни творить, ни родить. Свет бесплоден. Живёт только то, у чего есть тень.

Что в себе вы столько лет считали тёмным и лишним, хотя, может быть, именно оно и делает вас живым?

Great British bake off.

Каждую осень я жду новый сезон British Bake Off и каждый раз слежу за ним с азартом, которого сам от себя не ожидаю. Это шоу про то, как люди пекут. Взрослые люди плачут над опавшим бисквитом. Радуются, что тесто поднялось. Обнимают того, кто вылетел. И меня это захватывает сильнее, чем большинство драм. Я долго думал, почему.

Кажется, дело в том, что почти все соревнования вокруг нас устроены на унижении.

Кого-то надо выставить, кто-то должен уйти с позором, драма держится на том, что один оказывается над другим. А здесь всё наоборот. Пекарь соревнуется не столько с соседом, сколько со своим тестом, которое не слушается, со своим страхом не успеть, с самим собой вчерашним. Победа здесь это эклер, который наконец получился, а не чужой эклер, который провалился. Такая победа никого не ранит. И это чувствуешь всем телом.

Ещё меня трогает, как там тепло. Участники помогают сопернику донести разваливающийся торт до стола. Болеют друг за друга. Обнимают выбывшего искренне. Каждый хочет выиграть и при этом никто не перестаёт быть человеком рядом с другим человеком. Мало где такое увидишь: люди стремятся стать лучше, не отталкиваясь друг от друга, а оставаясь вместе.

Банальность, но факт.

Выпечка это маленькая, понятная, посильная цель. Её видно, её можно потрогать, ею можно поделиться. В мире, где большие цели размыты и тревожны, где вечно непонятно, движешься ты вперёд или стоишь на месте, «испечь хороший хлеб к пятнице» возвращает почти забытое ощущение, что усилие имеет смысл и у него есть конец. Отсюда та гордость за простое, над которой легко посмеяться. А она не смешная. Она настоящая.

Когда у человека в этой палатке (шоу проходит в специальном тенте) разваливается торт, его тревогу держит не он один. Её держат ведущие, которые пошутят и обнимут. Судьи, которые строги, но не жестоки. Соперники, которые сочувствуют по-настоящему, потому что знают, каково это. Провал здесь разделён на всех, и поэтому его можно вынести. Мало где во взрослой жизни есть такое место, где можно не справиться и не быть за это уничтоженным.

Наверное, поэтому я и жду его каждую осень. Оно захватывает не тортами. Оно про то, что достоинство и радость можно черпать из малого и посильного, рядом с другими людьми, а не над ними. Что можно провалиться и остаться любимым. Мысль простая. И почему-то очень редкая.

Что в вашей жизни даёт вам эту тихую гордость за простое и посильное?

https://www.youtube.com/watch?v=nfp77OaEJ4I&list=RDnfp77OaEJ4I&start_radio=1&pp=ygUOYmlyZ2l0IG5pbHNzb26gBwE%3D

Поделюсь с вами своей любимой Биргит Нильссон.

Финал из оперы "Саломея" Р. Штраус.

Таллин. Март 2013 года.

Понедельник. А значит традиционно достаем "Словарь".

Сегодня слово - "Техники".

Есть представление, что психоаналитик слушает и выдаёт умное толкование, от которого становится легче на этом все. Три традиции опровергают это разом.

Спотниц работал с теми, кого анализ считал безнадёжными, и вместо толкования присоединялся к сопротивлению. Бион описал контейнирование: аналитик принимает непереносимое пациента, переваривает своей психикой и возвращает выносимым. Тавистокская школа учит будущих аналитиков год просто наблюдать младенца и мать, выдерживая сильные чувства и ничего не исправляя.

Три разных акцента, одна суть. Главная техника аналитика не только ум, а способность выдержать то, что другой не может вынести в одиночку.

Сначала выдержать. Потом понять.