Переговоры начинаются не в тот момент, когда противники оказываются за одним столом, а тогда, когда хотя бы одна из сторон допускает возможность изменить исходную позицию в обмен на встречное движение другой. До этого дипломатия выполняет другую функцию: позволяет обозначить пределы допустимого, передать предупреждения и проверить, изменились ли расчёты оппонента. Поэтому наличие прямого канала связи ещё не означает наличия пространства для сделки: разговаривать можно много, не ведя переговоров в содержательном смысле.

Так стоит воспринимать встречу глав МИД Германии и России Йоханна Вадефуля и Сергея Лаврова в Нью-Йорке, поскольку это первый подобный двусторонний контакт с начала полномасштабной войны. Берлин вновь обозначил необходимость прекращения огня, деэскалации и изменения российской линии, тогда как после разговора Лавров заявил, что фактически не услышал от германской стороны ничего нового. Фридрих Мерц интерпретировал этот результат как доказательство того, что Москва «совершенно не заинтересована» в серьёзных переговорах, пишет Bloomberg. Однако точнее говорить несколько иначе: встреча показала отсутствие готовности России вести переговоры в той рамке, которую Германия сегодня считает приемлемой отправной точкой.

Стоит отметить, ситуация выглядит зеркально. Москва публично не отказывается от переговоров, но продолжает связывать возможное урегулирование с собственными требованиями по Украине и более широкими вопросами безопасности. Для Берлина принятие такой повестки ещё до изменения ситуации на фронте может выглядеть как вознаграждение давления; для Москвы требование сначала изменить собственную позицию, а уже затем начинать содержательный разговор, напротив, способно восприниматься как предложение уступить до начала торга. В итоге стороны спорят уже не столько о конечном соглашении, сколько о том, какой должна быть нулевая точка самих переговоров.

Здесь возникает классический дипломатический парадокс. Германия хочет сначала увидеть изменение российского поведения, чтобы убедиться в серьёзности переговоров; Россия ожидает изменения западной переговорной рамки, прежде чем менять собственные требования. Каждый считает первый шаг другой стороны доказательством доброй воли, но собственный первый шаг потенциальной односторонней уступкой. Поэтому даже прямой контакт способен не приблизить компромисс, а укрепить обе стороны в убеждении, что прежняя стратегия была правильной. Чем дольше существует такая конструкция, тем сильнее дипломатия превращается из механизма поиска компромисса в механизм фиксации несовместимости позиций.

Таким образом, вывод Мерца важен не только как оценка Москвы. Он одновременно объясняет дальнейшую политику самого Берлина: если прямой разговор не выявил признаков изменения российской позиции, Германия получает дополнительный аргумент в пользу продолжения поддержки Украины и экономического давления на Россию. Но в долгосрочной перспективе главный вопрос остаётся прежним: если каждая сторона согласна вести серьёзные переговоры только после того, как противник предварительно изменит своё поведение, то сами переговоры перестают быть способом добиться этого изменения. Канал связи в такой ситуации существует, но пространство для сделки появится лишь тогда, когда хотя бы одна из сторон решит, что цена сохранения прежней позиции стала выше цены ограниченного компромисса.