Над каштановым побегом
В переплетах Мураками... (С)

В юности любила читать Мураками, правда, сюжеты давно забылись. И, по большому счёту, я помню только названия книг и обложки, так как весь Мураками выпускался в РФ в конце 90‑х одним издательством. А ещё в памяти сохранились некоторые ассоциации (например, что Мидори ( так звали девушку в одном произведении ) означает «зелёный»).

Но основное, конечно, - это его любовь к музыке, которая буквально пронизывает тексты не просто упоминаниями композиций, а детальными описаниями звучания, настроения и личных ассоциаций. Помню, что он использовал музыкальные структуры для построения сюжета, но тогда не было интернета, и послушать, что описывает автор, было невозможно.

Ещё я помнила, что Мураками мастерски сочетает обыденные детали с элементами мистики. Приготовление еды, прогулки по городу, разговоры ни о чём, вдруг прерывались необъяснимыми событиями: говорящими кошками, параллельными мирами, людьми‑овцами. Вроде как любимый всеми подростками «Магический реализм», который заставляет читателя по‑новому взглянуть на привычную реальность.

Ну и ещё: он тоже бегает. Не знаю, правда, до сих пор ли. Но это добавляет ощущения сопричастности его опыту и близости с ним, как и его отсылки к литературе, кино, философии и искусству, которые стали естественной частью мира героев.

И вот я решила после поездки в Японию снова его перечитать. Дома есть только «Слушай песню ветра/Пинбол 1973» и «Хроники заводной птицы». Начала читать «Хроники», и до меня сразу начало доходить то, что в юности я явно не понимала. Книга не только про одиночество и поиск идентичности. Повествование включает флешбэки и исторические вставки о японской оккупации Китая и войне на Халхин‑Голе (1939). Полезла читать. И да, спасибо Кире за вопрос в одном из комментов про поездку в Японию о моем отношении к ужасам того времени.


Харуки Мураками принадлежал к поколению романтиков, выросших в послевоенной Японии, мечтателей 1960‑х, веривших, что мир можно сделать лучше, если очень постараться. Они не знали войны, но жили с её тяжёлым наследием: с молчанием, которое окружало военные преступления, с попытками общества представить себя жертвой, а не агрессором, с семейными историями, которые редко рассказывали вслух (все это продолжается до сих пор)

В детстве Мураками случайно подслушал разговор отца, участника японо‑китайской войны. Тот вспоминал, как японские солдаты обезглавливали множества китайских пленных. Эти слова врезались в память, оставив глубокий след: прошлое не исчезает просто так, оно живёт внутри нас, передаваясь от поколения к поколению, как невидимая рана. Позже Мураками потратил годы на изучение архивов, пытаясь понять, участвовал ли его отец в Нанкинской резне. Он пишет, что облегчение пришло, когда выяснилось, что войска отца там не было, но чувство исторической ответственности осталось.


Мураками не принимал того, как Япония обходилась со своим прошлым. В обществе крепла тенденция замалчивать или отрицать военные преступления — от зверств в Нанкине, где японская армия в течение шести недель жестоко расправлялась с мирными жителями и военнопленными, до бесчеловечных экспериментов «Отряда 731» в Маньчжурии. Там на живых людях испытывали биологическое оружие, чуму и холеру, проводили вивисекции без анестезии — всё во имя «научного прогресса». Жертвами стали от 3 000 до 12 000 человек: китайцы, корейцы, советские пленные, которых презрительно называли «марута» — «дрова».

Эта внутренняя борьба нашла отражение в его книгах. В «Хрониках заводной птицы» сквозь мистическую дымку проступают тени военного прошлого. Главный герой блуждает по лабиринту личных и исторических тайн, словно пытаясь нащупать связь между тем, что случилось много лет назад, и тем, что происходит с ним сегодня. Роман не даёт прямых ответов, но заставляет почувствовать: прошлое никуда не делось, оно дышит в затылок, напоминает о себе шёпотом забытых имён.