Случай из книги Диноры Пайнз «Бессознательное использование своего тела женщиной»

Я бы хотела проиллюстрировать это одним поразительным эпизодом из анализа одной из моих первых пациенток, которая была последним ребёнком в большой семье. Она относилась к анализу очень серьёзно — как и я, конечно же, — но всё‑таки чего‑то в наших отношениях не хватало.

Она была ужасно многословна и ассоциировала изо всех сил, хотя и в довольно зажатой манере, и во время сессий я постоянно чувствовала, что, несмотря на усилия обеих сторон, она присутствует лишь физически, но на более глубоком уровне — отсутствует.


После нескольких лет анализа её поведение вдруг изменилось поразительным образом. Болтливость внезапно сменилась уходом в полное молчание. Надо сказать, что кушетка у меня в консультации расположена в эркере, так что солнечный свет льётся на лежащего со всех сторон, и он может рассматривать узор из ветвей за окном.

Пациентка молчала, но к тому времени я уже знала, что и мне следует молчать. Сперва её молчание казалось очень мирным. Так продолжалось десять дней, пока пациентка не начала проявлять признаки беспокойства, и я тоже стала ощущать беспокойство во время молчания.


Казалось, что мои мысли занимает шекспировский «Макбет»: в голову мне лезли строчки из этой пьесы, которую я изучала студенткой, а теперь изучал мой сын. Я чувствовала себя виноватой за то, что отвлекаюсь на «Макбета» от пациентки, пока меня не осенило, что в ушах у меня настойчиво звучит всё та же строчка: «Из чрева матери моей я извлечён на свет до срока».

Глядя на пациентку, спокойно лежащую на кушетке, окружённой стеклом, я не могла уже не спросить её, не была ли она помещена в инкубатор после рождения. Она ответила немедленно, сообщив то, чего она не могла помнить сама, но о чём ей рассказывали. Она родилась недоношенной и провела месяц в инкубаторе, прежде чем матери разрешили забрать её домой.

Используя рассредоточенное внимание, которое приносит на сессию каждый аналитик, я смогла достать тот слой, который сама пациентка не могла вербализовать, и тогда стало ясно, что же именно было упущено в отношениях матери и младенца — упущено и, возможно, не восстановлено: та ранняя связь, в которой они ещё предстают единым целым.


Таким образом, перенос и контрперенос воспроизвели определённую сторону невербальной проблемы матери и младенца в вербальной форме, хотя и молча. То, что я рассматривала сперва как патологический контрперенос в ответ на молчаливые сообщения моей пациентки, на самом деле было проявлением эмпатии, которая уже создалась к тому времени и существовала между нами и позволила мне вербализовать для неё то, что она не могла вербализовать сама.