Пан Философ

Дорогие друзья! Спешу поделиться радостным известием: наконец, вышел подготовленный коллегами и мной курс по философии языка!

О встрече с прекрасным: #2

Вторая такая встреча связана с картиной Крамского «Христос в пустыне». Я довольно поздно оказался в Третьяковке, но, конечно, о Крамском знал, хотя и не могу сказать, что любил — а значит, и не понимал. Вообще, апропо замечу, что то, что нам кажется известным в искусстве по репродукциям и по школе, где нас болезненно учат любить, зачастую не вызывает восторга; впрочем, и из этого есть исключения. Так вот, при первом же посещении Третьяковки я заворачиваю за угол одного из залов и сталкиваюсь со «Христом». Иванов, конечно, поражает, хотя и в Русском музее есть «Явление народу», но Крамской меня просто ошеломил. Я просидел перед картиной еще одну вечность, но теперь из-за совершенно другого ощущения: «Христос» властно заставил меня задуматься, собраться, сосредоточиться на себе. Это не касается никакого религиозного опыта, напротив — это даже история без морали: просто истинное искусство, как и огонь, обжигает при соприкосновении с восприимчивым сознанием.

Гейне, кажется, сравнивал великого Гёте, министра в карликовом Веймаре, с Зевсом Олимпийским, который, если бы встал во весь рост, то пробил бы потолок храма. Мне кажется, что сама фигура Христа написана так, что, если бы он выпрямился, он вышел бы за рамки условностей, заданного ему холстом. Собственно, это в свое время Иисус и сделал. Но удивительно другое: то, как художнику удалось показать напряженное внимание своего героя, как он выразил двойственность его природы. В напряженном взгляде Salvatoris mundi все — и бывшее, и будущее; и инициация крещения, и моление о чаше в Гефсимании; и смерть на кресте, и искупление греха, возвращающее человеку его подлинную природу. Христос уже все видит, он уже все пережил. Еще мгновение, нет меньше — четверть мига, и он встанет и начнет свой путь туда, откуда не возвращаются. Alea iacta est, и мир сможет вздохнуть спокойно, но тогда только, когда Спаситель вдруг (о, эта платоновская тема!) сделает первое движение.

Смотря на картину Крамского впервые, я все ждал, когда же Христос встанет. Мне постоянно мешали сновавшие мимо зеваки (видимо, сбежавшие с полотна Иванова) но я был уверен: еще чуть-чуть и … вот сейчас! Но он все медлил, словно в нерешимости, хотя перед его взглядом проносились народы и миры. Сейчас я вспоминаю этот опыт и думаю о непревзойденной «Водомерке» гениального Йейтса, которому удалось запечатлеть этот вечный всепонимающий взгляд застывшего мгновения в слове. Его изумительный рефрен вполне подойдет и работе Крамского:

Like a long-legged fly upon the stream
His mind moves upon silence.
—
И как водомерка над гладью вод
Скользит его мысль в молчании.

О встрече с прекрасным: #1

👹Предуведомление от чистого сердца

Киркегор учит нас тому, что эстетические и этические начала в личности могут быть гармонично развиты. Так это или нет лично мне сказать трудно: с эстетикой у меня никогда проблем не было. Этическое же мне всегда казалось тесно связанным с прекрасным: трудно представить, что нравственное чувство должно питаться иными соками, чем теми, которые насыщают наши суждения вкуса. В любом случае, я хочу рассказать о двух опытах встречи с прекрасным, которые вне зависимости друг от друга привели к размышлениям о моей собственной природе, в конечном счете — к выяснению отношений с собой (а что человек такое сам для себя, как не моральная проблема?)

Пару лет назад в Москве на выставке постимпрессионистов я увидел очередные «Кувшинки» Моне. Их у него штук 250, и они никогда меня особенно не трогали. Но в этот раз я почему-то остановился (размер картины? удачный свет?) — и просидел перед ними целую вечность. В меня врезались эти оттенки зеленого, которые напомнили мне почему-то далекое прошлое, когда солнце светило ярче, деревья были выше и проч. и когда еще чтение Брэдбери, Желязны и Конан Дойля стойко ассоциировались с расцветавшей черемухой. Задумавшись, я подошел поближе, чтобы лучше разглядеть картину — и тут все перед глазами поплыло, мазки в чехарде смешались и ясно увидеть ничего было нельзя. Импрессионизм? Да, конечно; но вместе с тем я остро осознал: ведь это же детство! Точно так же мы помним и свой нежный возраст: с дистанции возраста общие очертания событий и людей кажутся вполне отчетливыми, но попробуй приблизиться к ним — и разглядеть детали будет невозможно. Так и в поисках себя мы сталкиваемся с ускользающей сущностью, о наличии которой в нас свидетельствует только импрессионистическая техника отягощения нашей души мазками опыта.

Ну он точно что-то знает

Постскриптум ко вчерашнему

Как мы помним, Т.С. Элиот рассказывает нам, что у котов три имени: кличка, доставшаяся от хозяина; имя, употребляемое среди собратьев; и то сокровенное имя, которое только сам кот ведает — но никому не скажет.

Я думаю, что и нам свойственно подобное, только дело не и в именах, а в уровне осознания себя. На первом уровне оказывается то, как нас воспринимают другие (грубо говоря, социальные роли); на втором — то, как мы сами себя воспринимаем (наш богатый внутренний мир); а третий — тот самый внутренний человек, которого нам только и предстоит разглядеть в напластованиях нашего жизненного опыта и собственных фантазий. Впрочем, это похоже и на платоновскую концепцию знания как припоминания: мы же, по Платону, уже все знаем, и не можем воспринять ничего нового, чего наша душа до рождения в теле не видела бы в своем путешествии по надзвездным сферам.

Элиот говорит:

И, если вы видите, кот поглощен
Раздумьями вроде бы не земными,
Знайте, что он погружен, как в сон,
В мысли про мысли о мыслях про имя.

Верно, что мы можем поменять какие-то поведенческие стратегии, развить в себе те или иные черты характера, даже сформулировать для себя новые ценности и смыслы. Но наш внутренний человек с его душевным камертоном все равно будоражит нас, не давая забыть о себе. В потоке времени мы порой как бы просыпаемся и, как и коты, пытаемся вспомнить наше подлинное внутреннее имя, которое, кроме нас самих никому не может быть известно. Наша природа нас не подводит, не позволяет окончательно забыться. Так и у веселого фламандского парня, славного своими похождениями и оголением пятой точки, пепел Клааса все же властно стучался в сердце.

Итак, все мы родом из детства. Я, например, хорошо помню, чтО я сформулировал годам к 15-16 в качестве собственной установки. В течение последующих лет я действовал по-разному, но теперь, оборачиваясь назад, я понимаю, что в общем все мои поступки были связаны именно с этим внутренним самоощущением мальчика, который уже давно не существует. Но он живёт во мне как ощущение этих "крыльев", которые, порой, удаётся вновь почувствовать. Я должен признаться, что мне повезло в том, что я делаю и что мое дело вполне совпадает с теми первыми, базовыми ощущениями себя. Наверное, это и есть тот самый внутренний человек, которого можно найти, но ещё только предстоит полюбить.

О внутреннем человеке

Как известно, все мы родом из детства. Повторение банальностей, однако, не всегда говорит о скудоумии их произносящего; скорее, они приглашают задуматься над тем смыслом, который в потоке времени от нас ускользает.

Когда размышляешь над тем, кто ты, каков твой смысл жизни, есть ли он вообще и т.п., нередко ощущаешь себя в ситуации ускользания. Словно, должно быть что-то внутри тебя, что, как некий центр, собирает твою самость воедино - так мы щуримся, чтобы лучше видеть. Но стоит обратиться в глубину своей бессмертной души, чтобы удостовериться: никакого такого жизненного ядра, этакого "экзистенциального cogito" нет и как будто и быть не может. Все попытки ответить на вопрос о том: кто я? - оборачиваются отчаянием найти в самом себе некоего внутреннего человека. Правда, бл. Августина учит нас (вслед за ап. Павлом) о Христе, который живёт в сердце каждого - или же нам нужно впустить его в свое сердце. Впрочем, это Христос; а где же то самое я?

Гессе в "Степном волке" как будто обнадеживает нас, говоря о множественных аспектах нашего внутреннего мира и личности:

[Е]сли в особенно одаренных и тонко организованных человеческих душах забрезжит чувство их многосложности, если они, как всякий гений, прорвутся сквозь иллюзию единства личности, ощутят свою неоднозначность, ощутят себя клубком из множества "я", то стоит лишь им заикнуться об этом, как большинство их запрет, призовет на помощь науку, констатирует шизофрению и защитит человечество от необходимости внимать голосу правды из уст этих несчастных. Однако зачем здесь тратить слова, зачем говорить вещи, которые всем, кто думает, известны и так, но говорить которые не принято? Значит, если кто-то осмеливается расширить мнимое единство своего «я» хотя бы до двойственности, то он уже почти гений, во всяком случае редкое и интересное исключение. В действительности же любое «я», даже самое наивное, — это не единство, а многосложнейший мир, это маленькое звездное небо, хаос форм, ступеней и состояний, наследственности и возможностей. А что каждый в отдельности стремится смотреть на этот хаос как на единство и говорит о своем «я» как о чем-то простом, имеющем твердую форму, четко очерченном, то этот обман, привычный всякому человеку (даже самого высокого полета), есть, по-видимому, такая же необходимость, такое же требование жизни, как дыханье и пища.

Но обнадежить можно только того, кто готов к надежде. А если ты испытываешь отчаяние от того, что не можешь указать на себя пальцем? Мне кажется, что такой кризис самоиндентификации проходил каждый, и это нормально. Я лично очень остро пережил его в этом Новом году (+- месяц). Тогда-то мне и попался Гессе: мне дали его опытные, тонкие люди как лекарство. Но его ответы удовлетворили меня ненадолго - я продолжил поиски (как казалось, бесполезные), и вспомнил вот о чем.

Дело в том, что я успел заметить: люди не меняются. Как бы долго или ярко мы ни жили, в сущности, нам все о себе становится понятно примерно к 15-17 годам. Это не означает, что пороге совершеннолетия мы останавливаемся в развитии. Речь о том, что все наши базовые реакции, смыслы, стремления, степень открытости миру и готовность действовать к этому времени уже дали о себе знать. Иногда их замечают и окружающие (это связано, например, с раскрытием талантов), но и каждый из нас именно тогда впервые чуть не физически чувствует эти "ещё не появившиеся крылья". Не всякий может сформулировать, чего он хочет: куда будет поступать, какова его дальнейшая реализация, будет ли у него семья или нет, - но каждый уже готов принять будущее в соответствии со своей осознаваемой внутренней полнотой. Это как камертон, который впервые зазвучал и заставил впервые расслышать чистое "ля" - только по отношению к себе.

В самом деле, неблагодарность — самый отвратительный из возможных пороков человека. Я полагаю, он и есть тот самый страшный грех, лежащий в основе остальных: в конце концов мы гневимся, гордимся, жрем или скопидомствуем именно от неблагодарности. Согрешив, всегда можно одуматься и сказать: бес попутал! Но если человек не испытывает благодарности к людям и к миру — это свидетельствует о том, что он не склонен задумываться (кажется, Хайдеггер в одном месте обсуждает близость danken и denken). А раз не задумывается, значит не склонен понимать. А раз не склонен понимать — то может устать от всего, а потому и отчаянно забывается в порочных проявлениях. Не понимающий человек закрыт от мира, он одинок, и отношений с миром у него не выстраивается. А если так, то кто ж его простит? Будем же бодриться и благодарить друг друга!

С грехом пополам закончил — и спасибо всем, кто дожил до конца это поста!

О страшных грехах

Как известно, смертных грехов ровно семь — по числу нот, или струн лиры, или семи небесных тел, влияющих на судьбы людей (как полагали древние). Они суть: гордыня, жадность, гнев, зависть, похоть, чревоугодие и уныние. Правда, и добродетелей тоже семь — как и свободных искусств или цветов радуги: благоразумие, мужество, справедливость, умеренность, вера, надежда, любовь. Впрочем, о добродетелях вспоминают гораздо реже: нам всегда и по понятным причинам интереснее говорить именно о грехах. С одной стороны, потому что они за каждым водятся, с другой стороны, потому что это позволяет нам еще надеяться на даруемое нам освобождение или даже прощение.

Так вот, говоря о грехах, люди всякий раз поддаются искушению ранжировать их по степени тяжести. Алчность Диоген называл матерью всех пороков. Данте, например, наименее тяжким из традиционного списка считает похоть, а наихудшим — гордыню. Те, кто в них замечен, находятся в Чистилище, причем сладострастники (поскольку они близки к животным по природе своей) добрый гений размещает в круге непосредственно перед Земным раем. И снова речь идет о надежде: мол я человек и ничто человеческое мне не чуждо. А что если при всем при том самый страшный грех — не из упомянутого списка? Что если он настолько коварен, что, как и любая сущность чего бы то ни было, ускользает от наименования, будучи ключом к самой природе греха?

Об этом, как будто, и размышлял булгаковский Пилат. Во сне уже после казни Иешуа, он идет с ним по лунной дороге и вспоминает слова казненного: «трусость, несомненно, один из самых страшных пороков». — «Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок». В самом деле, Пилат показался самому себе трусом при вынесении приговора — хотя в личной его отваге усомниться невозможно. По-видимому, дело здесь в отчаянии от того, что он узнал о себе что-то сокровенное. Для него явным стало то отношение, которое складывается из естественной реакции человека, всего опыта его жизни, его сущности, на предельно значимые для него обстоятельства. А реакция это не всегда ожидаема и далеко не всегда приятна. Иначе говоря, самый страшный грех — тот, который стал определяющим для человеческой природы, а не вылился в конкретных проявлениях. Гордыню, жадность, гнев, зависть, похоть, чревоугодие и уныние как реакции можно простить, по крайней мере, можно надеяться на прощение. Но лежащее в основании этих определяющее отношение простить нельзя — ведь мы знаем, что человек не меняется.

С моей точки зрения, лучшее представление об этом дает — кто бы вы думали? — Лев Толстой. И удивительно, что, как правило, этот фрагмент из «Детства», знакомого нам по школьной программе, ускользает. В четвертой главке старый Карл Иваныч сводит счеты с родителями Николеньки, узнав, что больше не будет учительствовать, потому что детей решено отдать в школу:

Вернувшись в классную, Карл Иваныч велел мне встать и приготовить тетрадь для писания под диктовку. Когда все было готово, он величественно опустился в свое кресло и голосом, который, казалось, выходил из какой-то глубины, начал диктовать следующее: «Von al-len Lei-den-schaf-ten die grau-samste ist... haben Sie geschrieben?» Здесь он остановился, медленно понюхал табаку и продолжал с новой силой: «Die grausamste ist die Un-dank-bar-keit... Ein grosses U» . В ожидании продолжения, написав последнее слово, я посмотрел на него.
— Punctum , — сказал он с едва заметной улыбкой и сделал знак, чтобы мы подали ему тетради.
Несколько раз, с различными интонациями и с выражением величайшего удовольствия, прочел он это изречение, выражавшее его задушевную мысль; потом задал нам урок из истории и сел у окна. Лицо его не было угрюмо, как прежде; оно выражало довольство человека, достойно отмстившего за нанесенную ему обиду.

С Праздником великой Победы нас всех, дорогие друзья!

Ну и, как говорится, камертон моего времени

Что же до Avalanche, то вот оно

О старом друге

👀Настало время вернуться к тому, кто, на мой взгляд, лучше всех перепел Avalanche Л.Н. Коэна.

Когда-то в далеком 2008 году я впервые понял, что живу в большом городе (я же все-таки поступил в Петербургский университет!), когда увидел неприметную лиловую афишу, извещавшую о приближающемся концерте Боба Дилана. Дилана я знал и любил, но по бестолковости своей, конечно, на него не попал. Тем не менее, наша чудесная преподавательница английского была там; однажды мы разговорились с ней о ее впечатлениях — слово за слово, и выяснилось, что у нее имеется скидочная карта в магазин «Фонотека» на Марата (тогда еще музыку слушали на CD/DVD — хоспади, сколько ж мне лет!). Вооруженный ее картой, я пошел покупать последний альбом славного Циммермана — но продавец мне сказал: «А чего вы его слушать будете — все равно это одно и тоже. Возьмите вот это», — и протянул мне альбом Henry’s Dream.

Так я впервые столкнулся с Ником Кейвом.

Альбом этот я заслушал до царапин на диске. Но потом, лет на шесть или семь, Кейв совершенно выпал из поля моего внимания. Уже в аспирантуре я снова вернулся к нему — теперь уже окончательно. Так получилось, что слушал я его разрозненно; да вообще, пожалуй, только отдельные группы, типа The Beatles или «Аквариума» я знаю по дискографии. Но в последний год Кейв властно вошел в мою жизнь и стал тем, что англичане называют earworm: он звучит на репите.

В частности, он совершенно спас меня в прошлом году: начало года было ознаменовано бесподобным альбомом Carnage (наверное, я ежедневно слушал его весь март — и особенно: Carnage, White Elephant и Lavender Fields). Апрель, май и все лето прошли под мантру его бессмертной композиции с Dig, Lazarus, Dig!, в которой он обещает: грядут перемены! Кроме того, особой радостью конца 2024 стал его новый Wild God, подаренный мне дорогим другом по случаю ακμή. Теперь он снова со мной — уже в виде двойного альбома Abbatoir Blues / The Lyre of Orpheus (кстати, в этом мне слышится любопытная перекличка с The Wake of Poseidon классического периода King Crimson). Надо ли говорить, что вся вторая часть оттуда — просто великолепна (а особенно — Easy Money, Carry Me и O, Children, простите за банальность).

Ник Кейв — вдохновенный поэт. Мне нравятся его тексты, мне нравится его образ, мне нравится тот темный, ироничный и исполненный очень земного достоинства пафос, с которым он относится к своему творчеству. Вот как надобно писать! Но с другой стороны, это удивительно работоспособный человек, причем трагедии, с которыми он столкнулся в своей жизни, судя по его музыке, только укрепили его. Наверное, в этом есть здоровое ницшеанство, которое заставляет не плакать, но понимать и слушать мир чуточку внимательнее.

Остается добавить только одно: Ник Кейв — это один из тех людей, на чей концерт я пошел бы не задумываясь. Может быть когда-нибудь — a change is gonna come!

Ах да, entschuldigung