Вторая такая встреча связана с картиной Крамского «Христос в пустыне». Я довольно поздно оказался в Третьяковке, но, конечно, о Крамском знал, хотя и не могу сказать, что любил — а значит, и не понимал. Вообще, апропо замечу, что то, что нам кажется известным в искусстве по репродукциям и по школе, где нас болезненно учат любить, зачастую не вызывает восторга; впрочем, и из этого есть исключения. Так вот, при первом же посещении Третьяковки я заворачиваю за угол одного из залов и сталкиваюсь со «Христом». Иванов, конечно, поражает, хотя и в Русском музее есть «Явление народу», но Крамской меня просто ошеломил. Я просидел перед картиной еще одну вечность, но теперь из-за совершенно другого ощущения: «Христос» властно заставил меня задуматься, собраться, сосредоточиться на себе. Это не касается никакого религиозного опыта, напротив — это даже история без морали: просто истинное искусство, как и огонь, обжигает при соприкосновении с восприимчивым сознанием.
Гейне, кажется, сравнивал великого Гёте, министра в карликовом Веймаре, с Зевсом Олимпийским, который, если бы встал во весь рост, то пробил бы потолок храма. Мне кажется, что сама фигура Христа написана так, что, если бы он выпрямился, он вышел бы за рамки условностей, заданного ему холстом. Собственно, это в свое время Иисус и сделал. Но удивительно другое: то, как художнику удалось показать напряженное внимание своего героя, как он выразил двойственность его природы. В напряженном взгляде Salvatoris mundi все — и бывшее, и будущее; и инициация крещения, и моление о чаше в Гефсимании; и смерть на кресте, и искупление греха, возвращающее человеку его подлинную природу. Христос уже все видит, он уже все пережил. Еще мгновение, нет меньше — четверть мига, и он встанет и начнет свой путь туда, откуда не возвращаются. Alea iacta est, и мир сможет вздохнуть спокойно, но тогда только, когда Спаситель вдруг (о, эта платоновская тема!) сделает первое движение.
Смотря на картину Крамского впервые, я все ждал, когда же Христос встанет. Мне постоянно мешали сновавшие мимо зеваки (видимо, сбежавшие с полотна Иванова) но я был уверен: еще чуть-чуть и … вот сейчас! Но он все медлил, словно в нерешимости, хотя перед его взглядом проносились народы и миры. Сейчас я вспоминаю этот опыт и думаю о непревзойденной «Водомерке» гениального Йейтса, которому удалось запечатлеть этот вечный всепонимающий взгляд застывшего мгновения в слове. Его изумительный рефрен вполне подойдет и работе Крамского:
Like a long-legged fly upon the stream
His mind moves upon silence.
—
И как водомерка над гладью вод
Скользит его мысль в молчании.