Но всё это — какая-то биография, она будто бы другая и не связана с этим перформансом, с его духом. Это скорее ближе к мемуаристике. А здесь что можно сказать? Вот внутри здания мы учились. Перед школой особо не тусовались. Слева за углом мы курили — это не та «дырка», где ещё и пили, а просто слева за углом. Сейчас там всё очень организованно, а тогда мы заныкивались туда и болтали между уроками. Учителя нас гоняли, но как-то не сильно. Помню, и в туалет ходили курить на переменах — тоже гоняли, но всё это было не страшно. Вызовут раз в год к директору, скажет «ай-ай-ай», да и всё. Это что-то про само то время, да?
А вон там, наверху, на том карнизе... Помню, сидели мы с одной девочкой — а я был мальчиком-подростком — и горела Останкинская телебашня. Мы смотрели на неё, сидя на этом карнизе после уроков. Потому что после уроков те, кто занимался в театральной студии, становились королями школы. Все потихонечку уходили, а мы оставались. У нас даже ключи были почти от всех кабинетов, и охранников таких, как сейчас, не было — всё было нестрого.
И вот мы сидели на этом карнизе, смотрели на горящую Останкинскую телебашню и ждали, когда она упадёт. А она горела, мы ждали, были, возможно, влюблены... Но она так и не упала. Если честно, жалко — это было бы интересное зрелище: посмотреть, как рушится горящая Останкинская башня. Но она подымила и перестала. Мы даже перестали смотреть, когда она ещё дымила, потому что поняли: она уже никогда не рухнет.

…Ну, я здесь всё-таки продолжу. Здесь продолжение рассуждения про многоэтажность памяти. А смотрите: и здание многоэтажное, и память многоэтажная. То есть какой здесь объём? Здесь же 10 лет! Десять лет сначала по полдня, а потом и по целому дню здесь проводилось время.

И какие-то этажи этого здания памяти просто разрываются от того, что туда вмещено в плане информационной записи, а какие-то — более прозрачные. Но тем не менее здесь сотни тысяч километров, нашаганные сначала маленькими ножками, а потом — 45-го размера. Кстати, почему-то я думал, что у меня в школе 46-й размер, и покупал обувь побольше: видимо, хотел быть большим.
И это же безумие какое-то! Это отдельный перформанс — сидеть, смотреть на это здание и говорить, пока не заснёшь, пока не отрубишься от усталости. Потому что если ограничивать это по времени, то непонятно, сколько это вообще займёт. Всё это скрыто в этом четырёхэтажном домике, полностью перестроенном внутри и лишь немного похожем снаружи.

Поэтому что? Этот большой рассказ, возможно, так и останется нерассказанным до конца, потому что это невозможно — невозможно всё это распаковать из одного дома. В этом плане хорошо размазывать свою жизнь по территории: тогда есть за что зацепиться и что вытащить. А вот до этого я что-то рассказал про школу — и что, получается, всё? Лучше «размазывать» воспоминания по паркам, лавочкам, уголкам, домам, улицам и скверам. Иначе всё оказывается спрессовано слишком сжато, и отдельные смыслы уже не различить.

Продолжение следует. (как текста так и перформанса, который проходит каждое воскресение с 12:00 до 17:00 пока не будет исчерпан сегодняшним днем. Билеты на Timepad