Дрейф по жизни. День рождения Игоря Макарова
Разрозненные записки без фотографий
Серия 2. Часть 2

Это вот табличка «Берегись автомобиля». Она висит тут, сколько я себя знаю проходящим мимо этого места — с девяностых годов столько она там и висит.
И вот странная вещь: ни разу там не было ни одного автомобиля. Я всё думал, зачем она тут висит, если автомобилей здесь не бывает никогда. При этом всё время вспоминал название фильма «Берегись автомобиля». Я его сначала не смотрел, потом специально посмотрел и сразу забыл. Думал, может, это какая-то цитата. А сейчас думаю: может, это какая-то метафора? Берегись автомобиля, которого нет.
И вот до сих пор она висит тут — табличка «Берегись автомобиля». И автомобиля нет. Как тогда не было, так и сейчас нет, а беречься все так же надо. Так по крайней мере утверждает эта табличка.

…Вот эта штука (Плита времен СССР с изображением людей) , камень вот этот — редкая штука. Потому что из таких не больших, исторических, прекрасных или ужасных, масштабных предметов города, которые нас окружают, редко вот такая фигнюшка сохраняется так долго. А вот эта — живёт. Как стояла вот здесь, так и стоит. Она есть. Всё поменялось, а она есть. Заборы другие, фонтаны стояли красивые, но не работали — сейчас некрасивые, но работают. Игровые площадки, дорожки другие. И всё вообще другое. А вот это — стоит. Редко что так стоит в Москве.

…Вот кусочек травы между деревьев в этом самом парке возле школы. Я смотрю на него, и возникает много мыслей.
Первое воспоминание — о том, что по весне здесь всегда стояла огромная лужа, здоровая такая. И эта лужа была со льдом. Пока она оставалась с коркой льда, это означало: весна пришла, но пока ещё не тёплая. А вот когда лужа оттаивала и становилась полноценной водой, сразу становилось понятно: ну всё, теперь точно тепло. И это «уже тепло» с каждым годом наполнялось особым чувством, настроением, предвкушением чего-то неизвестного. Наверное, это гормоны плясали. Но когда говоришь «гормоны», всё сразу становится как-то некрасиво и слишком просто. А тогда всё было непонятно, волнующе и будоражаще. Да и сейчас-то до конца непонятно, а тогда — тем более.
Вот эта лужа... Поначалу я с мечом здесь бегал. Толкина тогда читал и бегал с деревянным мечом с одним моим другом. Толкинистом я не был, но с мечом бегал. Потом просто шлёпали тут по воде. А потом вообще перестали наступать, но на лужу эту я всё время смотрел как на какой-то ориентир.
Смотрю на этот участок травы и понимаю: десять лет тут хожено. Это значит, можно вглядываться в каждый метр, над которым словно стоит стопка книг, где каждая страница — это день, месяц или час, в зависимости от плотности памяти. Вся эта поверхность укрыта такими томами. И их можно расчищать и расчищать — и, возможно, провести за этим даже больше времени, чем длились сами события. Потому что вещи, занимавшие секунду, потом осмысляются годами.

…Ещё раз поражаюсь пространству, которое находится чуть за границей известного маршрута. Идёшь буквально в ста-ста пятидесяти метрах по параллельной улице — по которой раньше не ходил, но проглядывал её сквозь кусты и дома, — и вроде бы всё должно быть знакомым. Но удивительно, насколько это другой мир, существующий параллельно, совсем рядом с привычной границей.
В дрейфе, выходя за пределы маршрута воспоминаний, ты будто обнаруживаешь какую-то внешнюю рамку. И даже те места, в которые пытаешься проникнуть и вспомнить (ходил к кому-то в гости, там произошла какая-то встреча или случай), найти в памяти невозможно. Все эти разовые вылазки становятся частью того самого внешнего, «заграничного» мира. И это, конечно, потрясающе.