Эти вопросы возникают в контексте понимания вины и обиды как связанных с дистанцией и распределением власти в отношениях.

«Вина и обида сигнализируют об изменении дистанции, так же как интерес и смущение. Причем тот, кто меняет дистанцию, испытывает одни эмоции, а тот, по отношению к кому ее меняют — другие.»

«Вопрос о вине и обиде всегда связан с властью. Именно поэтому родители, обладая всей ее полнотой, чувствуют себя в некоторой степени виноватыми, а дети — обиженными. И именно этим они отличаются от грусти и печали, тоже маркере расставания. Если мы отдаляемся по не зависящим от нас причинам, то нам жаль, мы грустим и скучаем, но не виноваты и не обижены.

Хотя и тут может закрадываться сомнение, как в переживании смерти близких: не на мне ли лежит ответственность за разлуку, не я ли ей способствовал, тем самым став виноватым?»

«Если мне кажется, что я никогда не обижаюсь, то я либо не способен на близкие отношения, либо верю, что я всем в них управляю. Эта гордая позиция делает человека менее уязвимым, но и одиноким, как если бы он существовал в мире один-одинешенек, защищенный от внешних влияний, а у других не было бы шанса самим регулировать дистанцию с ним — приближаться и отходить по собственному усмотрению.

Итак, вина и обида не просто указывают на отдаление, но еще демонстрируют то, как мы оцениваем распределение власти в отношениях. Где есть вина, там всегда стоит вопрос управления и доминирования».

(с) Виталий Сонькин. «Вина. Самое человеческое переживание».