Мы слишком привыкли к тому, что секс - это нечто "до-политическое", внутренне присущее природе, что он совпадает с разделением по линии пола. Более того, нас приучили считать, что секс всегда репрессируется цивилизацией, что социум отрицает полную силу сексуальности, что докультурная и инвариантная сексуальность нуждается в культуре только для того, чтобы оформить себя в конкретные и специфические "формы", а сам сексуальный "аппетит" кроется в биологической нужде. Это и приводит к тому, что нужно найти средства для выражения и утверждения секса, который естественен. Поэтому чем больше секса, тем лучше. 

Поэтому если женщина отказывает, то это понимается как простой "запрет" на мужскую естественную склонность, тем более что в соответствии с фрейдовской доктриной в широком смысле (которая у нас сейчас так популярна), границы сексуальной свободы нужно как можно больше расширять (что также незаметно помогает оправдывать даже наиболее одиозные случаи, такие как изнасилование, сексуальное оскорбление детей).

Иными словами, одним из самых существенных "достижений" этой культуры нужно признать ее трактовку сексуальности. Удалось до такой степени выдать черное за белое, что это воплощение властных отношений представили прямо-таки как опыт сопротивления. Этого было бы невозможно сделать, если бы не была применена особая тактика, при которой та же самая маскулинистская власть, которая накладывала строго определенный запрет, обеспечивала и дозволенность его нарушения, причем, конечно, строго регламентированного. Отсюда и видимость сопротивления (сопротивления, которое, однако, почему-то никоим образом не обеспечивает успеха тем, кто его не имел!).

В русле этой доктрины тот факт, что женщины нередко оказывают сопротивление сексу, выгодно представлять в виде обычного культурного стереотипа, а не политического по своей природе сопротивления. Более того, само изнасилование здесь понимается как то, что вызвано женским сопротивлением, а не мужской насильственной навязчивостью. При таком понимании изнасилование провоцируется женским сопротивлением сексу (женщины должны признать, что секс есть то, что он есть). Здесь считается, что мужчины насиловали бы меньше, если бы у них был более свободный доступ к женщинам, впрочем, при таком понимании женщину вообще нельзя изнасиловать просто потому, что сам секс начинает пониматься как насилие, и, стало быть, все в порядке.

Для нас отношения секса - это протополитические отношения. По нашему мнению, именно с помощью секса и было сфабриковано такое тело, которое стало возможным субъектом политических отношений, поэтому говорить об освобождающей роли секса неприемлемо. То, что называют сексуальностью, пишет в этой связи Мак Киннон, - это динамика контроля, через который мужское доминирование эротизирует как мужчину, так и женщину. Сценарий оскорбления вписан в сексуальность: "ты делаешь то, что я говорю". Эти текстуальности становятся сексуальностью. Формы тут разные: от интимных до институциональных, от взгляда до изнасилования.

Основой является то, что мужское сексуальное желание сотворено так, что оно не может удовлетвориться раз и навсегда, в то время как мужская сила романтизирована, даже сакрализована и натурализована через подведение под сам секс.

Здесь становится видно, что сексуальные процессы определяются побуждением к насилию. "Именно ненависть - открытое или скрытое желание нанести ущерб, обиду другому лицу - вот что умножает сексуальное возбуждение", - пишет другая исследовательница Р. Столлер). Связь секса и применения силы будет постоянно рассматриваться как нечто случайное до тех пор, пока наконец не будет осознано, что применение силы в сексе - это и есть сам секс, а не нечто внешнее ему, что именно на этом замешан опыт принуждения, когда женщина насильственно побуждается к тому, что описывается как ее собственное желание, и не менее насильственно трактуется и мужской опыт. В этом смысле сама мужская эрекция - это то, что сексуальность означает в культурном смысле: ее здесь "делает" женский страх, женская ненависть, беспомощность ребенка, ранимость женщины или смерть, то есть постоянно возобновляемое отношение обладания-подчинения. Говоря другими словами, всеми имеющимися в ее распоряжении средствами культура осуществляет возгонку маскулинистского бешеного желания обладания и унижения женщины, это желание систематично облекается в грубую и по сути дела человеконенавистническую форму, а потом мужчине предписывается кое-как заглушать его на собственный страх и риск.

При этом производится довольно откровенная подмена: секс рассматривается как источник силы и удовольствия и в таком виде и выставляется напоказ. Но для женщины-то по сути дела предписывается совершенно другая парадигма поведения и другая парадигма получения удовольствия - это насильственность, позор и оскорбление, которые в реальности никак не являются основным и центральным опытом, который переживает при этом женщина. Поэтому-то к такому опыту необходимо искусственно приводить.

За счет чего же осуществляется это приведение, за счет чего обеспечивается определение статуса женщины как вторичного именно в сексуальном плане? Существует множество черт, которые это должны утвердить. Одну из основных ролей здесь играет презентация самости женщины как красивой вещи, подчеркивающая ее вынужденную пассивность. Бытие вещью, существующей для сексуального использования, очень глубоко присуще женственности как социальной конструкции. В этом пункте оформляются условия уже гендерного неравенства, это показывает саму сексуальность как динамику неравенства полов.

Низведение человека до уровня вещи, до того, что ниже человеческого существа, здесь культурно санкционировано и выступает как основная мотивирующая сила сексуальности. Эта система не могла бы не только воспроизводиться, но и появиться на свет, если бы не было такого социального института патриархатной культуры, как порнография.


Татьяна Клименкова.
Женщина как феномен культуры.
Взгляд из России