Впервые о гегемонной маскулинности социологи Тим Кэрриган, Боб Коннелл и Джон Ли написали в работе «На пути к новой социологии маскулинности», далее эта концепция развивалась в ряде последующих работ Р. Коннелл — «Гендер и власть» и «Маскулинности». В качестве ответа на критику концепции Коннелл и Мессершмидт публикуют продвигающую эту концепцию статью в 2005 году. Коннелл выдвинула ряд связанных предположений о том, что властные отношения в современном гендерном порядке сосредоточены на структурном факте: глобальном доминировании мужчин над женщинами. Стратегию, посредством которой достигается это доминирование, Коннелл называет гегемонной маскулинностью — т. е. конфигурацией гендерной практики, которая воплощает в себе ответ на проблему легитимности патриархата, гарантирующего мужскую супрематию и подчинение женщин. В своем теоретическом обосновании эта концепция опирается на понятие гегемонии А. Грамши. Таким образом, Коннелл понимает гендерные отношения как форму господства, которая зависит от власти и доминирования со стороны мужчин, но также и от неявного согласия женщин на свое подчиненное положение, вознаграждаемое патриархатными дивидендами.

Далее, маскулинность концептуализируется как реляционный феномен, возникающий в рамках двойных властных отношений: по отношению к женщинам и женственности как к основной оси власти, и по отношению к другим мужчинам и их маскулинностям. Следуя этой реляционной идее, гегемонную маскулинность следует понимать как воплощение «принятой в настоящее время стратегии», которая обеспечивает сохранение патриархата и господство над женщинами и женственностью, а также над другими мужчинами и маскулинностями. Наконец, гендер, по Коннелл, — это «конфигурация практик», и акцент следует делать «на том, что люди действительно делают, а не на том, что ожидается или воображается». Поскольку гендерные практики нагружены различными историко-культурными контекстами, реализуется она социальными акторами разнообразных этнических общностей, классов или поколений, — это основание для множественности маскулинных и феминных иден-тичностей. Коннелл включает в понятие маскулинностей идею из-менения: «Скорее, это та форма маскулинности, которая занимает доминирующее положение в данной структуре гендерных отношений, положение, которое, однако, может быть поставлено под сомнение в любой момент». Коннелл, правда, оставляет за кадром источник потенциальных изменений конструкта маскулинности, поэтому вопрос — реакция ли это на внешние вызовы или это продукт противоречий внутри самих гендерных отношений — остается в этой концепции без ответа.

Перспектива изменения маскулинностей, в первую очередь гегемонной маскулинности, вдохновляет сегодня многих исследователей, формируя спектр позиций. На три существенных из них — ориентации на сохранение, на трансформацию и на гибридизацию маскулинности — указывает Юрген Будде. Первое направление, ссылаясь на теории власти и гегемонии, убеждает в сохранении доминантно-ориентированных форм маскулинности. Так, Пьер Бурдье считает мужское доминирование прототипом любой символической власти. Символическое господство функционирует как «вымогаемое признание <...> для важной игры». Теория гегемонной маскулинности Коннелл также уделяет особое внимание властным отношениям, которые артикулируются не только в материальных и символических структурах, но, прежде всего, в идеологическом превосходстве, своего рода консенсусе, к которому присоединяются или должны присоединяться все мужчины. Коннелл считает «успешно заявленное притязание на власть» неотъемлемой характеристикой гегемонной маскулинности. Однако акцент на воспроизводстве гегемонной маскулинности и связанных с ней механизмов господства и угнетения не открывает перспектив для теоретизации переговорной борьбы с гегемонией, а также ее эмансипацию и деиерархизацию.

Второе направление фокусируется преимущественно на трансформациях и акцентирует инклюзивные практики и практики заботы. Такая «инклюзивная маскулинность» характеризуется неприятием гендерной дискриминации и утверждением правового и социального равенства; отменой мизогинии и обесценивания женщин; отказом от поведения, традиционно служащего для утверждения маскулинности; отказом от насилия для отстаивания собственных интересов, принятием эмоциональной близости. Но эта альтернатива эгалитарных установок не снимает для ее носителей необходимости соотносить себя с гегемонной маскулинностью. Подчиненные маскулинности, по Коннелл, находятся в иерархическом подчинении к гегемонной маскулинности, поэтому на их основе сложно позитивно сформулировать или критически отвергнуть ге-гемонную маскулинность. Таким образом, это направление теоретического развития указывает на возможность как минимум критического размежевания с гегемонной маскулинностью и в связи с этим трансформацию через эгалитарные практики тех маскулин-ностей, которые могут оказать положительное влияние на гендер-ные отношения в смысле их демократизации. Тем не менее и перспектива инклюзивной альтернативной маскулинности подвергается критике, ставится под сомнение новизна этих наблюдений, отмечается классовая предвзятость в пользу привилегированных элит.

Третье направление, в контексте задачи объяснить динамическую стабилизацию феномена маскулинности, выступает за понимание трансформаций как условия для сохранения мужской гегемонии в смысле гибридизации. Гибридная маскулинность подразумевает «избирательное включение элементов идентичности, обычно связанных с различными маргинализиро-ванными и подчиненными маскулинностями, а иногда и фемин-ностями, в гендерные проявления и идентичности привилегированных мужчин». В результате даже гегемонная маскулинность допускает включение негегемонных элементов, и возникающая в итоге адаптивность как гибридность является основой для сохранения доминирования мужчин над женщинами.

Тристан Бриджес и Си Джей Паско (Ibid.) описывают любопытные стратегии гибридизации: 1) дискурсивное дистанцирование определенных групп мужчин от гегемонной маскулинности, 2) стратегическое заимствование элементов идентичности у подчиненных и маргинализированных маскулинностей, а также 3) консолидацию социальных и символических границ и неравенств. Эти три стратегии гибридизации гегемонной маскулинности открывают новые теоретические перспективы для анализа маскулинностей. Гибридизация маскулинности с заботой может представлять собой не только и не столько инклюзивность, сколько стратегическое заимствование дискурсивно привлекательных и политически ангажированных моделей изменения без существенного изменения властной позиции и маскулинной автономии. Позиция Будде в оценке перспектив возможной трансформации гегемонной маскулинности увязана именно с автономией, которая дает точку отсчета для доминирующей позиции, предоставляющей привилегии и полномочия (в принятии решений и определении) лицам, идентифицирующим себя как мужчины



Рождественская Елена Юрьевна
Симонова Ольга Александровна
Возможна ли «заботящаяся маскулинность»? Перспективы и границы теоретической концепции Карлы Эллиотт