НЕ ПЕРВЫЕ
 
Если вы прослушаете любую лекцию о Кристине Пизанской, то, скорее всего, встретитесь со следующим пассажем.
 
Кристина, авторка «Книги о Граде женском», была уникальна в своем французском XIV-XV веке. Она писала книги, открыла для их продвижения целое издательство, искусно их рекламировала и продавала, содержала мать, троих детей и племянницу, самостоятельно зарабатывала в те времена, когда женщины имели прав не больше, чем цветочный горшок. "Она первая европейская писательница", - скажут вам, - даже "первая феминистка". То есть рассказ обязательно пересечется с дискурсом exceptional woman (исключительной женщины).
 
Уверена, что вы постоянно видите такие тексты. Первая писательница, хирургиня, астрологиня, альпинистка, импрессионистка. До нее женщин не было. И вот вошла она. Первая и единственная.
 
Дискурс первых женщин - квази-феминистский рефрен масс-медиа. Кажется, что медийный феминизм и заключается в бесконечном кликбейте первых. Время идет, первые не кончаются. Эксепшенл вуман, уникальная женщина, исключение, подтверждающее правило о том, что не было знаменитых художниц. И не будет.
 
Но нет, не так. Не первые. Хотя бы на том основании, что патриархат работает. Это работающая машина. Она дает сбои, тогда и появляются «первые». Но это сбои, а не поломка. Машина действует, поэтому мы не можем знать всех. Культурная память работает на стирание женских достижений. Почему Кристина «первая»? Потому что манускрипты других женщин не переписывались, подписывались мужскими именами, разбирались на части, оседали в чужих рукописях. Не дошли до нас. С наследием Кристины тоже всё это проделывали, но уж слишком она постаралась, чтобы встроить в текст свою авторскую индивидуальность. Сама ее книга это подпись. Даже на миниатюрах в ее трактате изображена она сама – женщина в барбетте, прикольном средневековом головном уборе, - пишущая книгу за столом.
 
А рукописи других женщин исчезли. Или не случились. Чем, в сущности, утраченный текст отличается от ненаписанного? Вирджиния Вульф размышляла в «Своей комнате» о вымышленной сестре Шекспира, которая при схожем таланте никогда не стала бы драматургиней (первой, конечно, первой), потому что ей не позволили бы этого в норме, в среднем, никогда. Кейс Кристины Пизанской сложился благодаря веренице экстремальных обстоятельств: отец по странной прихоти, вопреки желанию матери, дал ей образование, к 25 годам она потеряла всех близких мужчин, на руках остались дети, что не позволяло уйти в монастырь, она была придворной дамой со связями, у нее был железобетонный характер – плакала, билась об острые углы, но преодолевала. Этот кейс поразителен и достоин восхищения. Но он чреват классической ошибкой выжившей. Ошибкой в том смысле, что мы видим Кристину, но не видим мыслимое большинство ее современниц, при равных с ней писательских задатках обреченных на провал.
 
Южноафриканские феминистки С. Надар и М. Робертсон, рассуждая о чествовании «первых» чернокожих религиозных лидерок, говорят, что этот дискурс обесценивает труд других женщин, ведь пионерки обычно опираются на то, что делали женщины до них и вокруг них. Дискурс маскирует то, что акцент на «первых» это знак проблемы, а не радости. Это сокрытие общественной ответственности за стирание женских достижений, за стеклянный и железный потолок. "Первая" – ну и замечательно, празднуем. Хотя вообще-то это трагедия, – что труд многих женщин необратимо стерт из нашей памяти. (Продол. ниже) 👇