Свинцов и его Ва

Когда Якубович снимает свои усы
И гасится свет, и встают часы,
И моргает, слипаясь буковками, табло,
И длинноногих помощниц ведут в кино,
Когда сонно побибикивает автомобиль,
Когда наступает холодный и клетчатый штиль,
Тогда остаётся на барабане стоять
Закрутка, на которую всем наплевать.
То ли вальс, но без вальса, то ли без парада парад.
Между словами в строчке такой же кипит маринад.
И студия маринуется под гнётом стеклянных стен,
Её огибает ветер, ветер больших перемен.
И мы с тобой без вальса вальсируем, огурцы,
И зритель в ряду восторгается, ну какие же мы молодцы!
А потом хранитель традиций руками, как будто кишки,
Нас уносит лежать в подземелий свои мешки…

маленькая поэма Тимофея Свинцова рассказывает трагическую лав-стори с элементами боди-хоррора из детства, оставшегося висеть на изгороди, огибающей взрослую жизнь, птичьим сердечком — вещественным доказательством ещё не оформившейся до конца, только начинающей осознавать себя любви. и пускай поле чудес оказывается скупым заговором взрослых, какая-то другая, настоящая магия исподволь просачивается из оставленной на барабане закрутки — как бы плотно не была завинчена крышка, могучая роборука Оптимус Прайма обязательно придёт на помощь.

«Поле чудес» на нашем сайте: https://na-kolenke-zin.ru/?p=2236

обложка: Маша Гусарова

Ученик чародея

Ученик чародея чини чудодейственный день
Осмотрись и развешай из ящичка свой инструмент
Чтобы облако в форме лобзика напилило созвездий лес
Чтобы в ящичек опустевший густые сложить цветы
Чтоб сиял над обломками тихим свирепым восторгом вход
Чтобы ты вспоминал глядя в небо что ты за отвёртку несёшь
Когда исполинская дама прекрасная птицами улыбнувшись
В бранном танце синими космами настаёт
И полярной серёжки её крестовой поучающий свет

Фотография со мной
Там ещё Тима Асеев и Кеша
Это было на ферме в Ленобласти
У них был козёл
Он стоял в пронизывающем ветре со льдом
Не глядя на гигантский полумесяц поля за нами
И говорил «Бе»

Фотография со мной
Ещё
Там я в роли стою шашлынье
Подселяясь в тянущийся Свинцовых эгрегор
Со мной чуваки и чувихи
Мы сыграли со всеми в эстетику 90-х
Тоже кепчонка и бубликом ли́ца и крестиком роты
Мы там играли песенку «Батарейка»
И говорили «Ой-я-и-йой»

Две фотографии так ещё
Раз по 10
С разницей в года три
И наступит убежище
А может и раньше если твоё
Фоторужьё
Мой невидимый Роберт Капа
Окажется вдруг без фото
И скажет «Дыщ»

Выйдет вполне себе толстая книга
По-своему обобщающая как бы книга
Назови её «Был человек»
Или «Бык человел»
И поставь в Вавилонскую библиотеку
Каждый миг опадающего Вавилона
И я мелькну в том вихре в его мерцающем книгопаде
Когда-нибудь на мгновенье
И скажу по-страничьи
«Трррьщщщщ»

Но меня занимает больше
Что было страничек между
Как по снежному полю бредёт молчаливо козлик
Как в дожде дотлевают под тем навесом в обнимку угли
Как мы пили вино и ломали хлеба с тем кто сделал ружьё без фото
На котором конечно же мы и оно с дефектом —
Это всё молчаливо
Как первый снег
Как меж ниток его серебристых тряска

какого цвета в озере вода?

Русская народная песня

– Какого цвета в озере вода? –
ты спрашивала за его плетеньем
– По нём венки идут погну́той тенью.
И, знать, оно черней, чем чернота –

ты косы расплела исподтишка
ни для кого, и в узлованье дымном
плела губами, что черней воды в нём,
про русого мне что-то пастушка

и сердце, красным горем надышав,
сколола в два, и дымные кувшинки,
его по половинке разложив в них,
пустила глаз да глаз, да пастушка в…

– Какого цвета чёрная вода?!.. –
ты уверяла, красными платками
в ряду прекрасных плакальщиц махая,
бледней, чем чад над озером тогда

А я молчал. безглаз и безволос –
полотнище из кожи кумачовой,
как будто пёс пожара калачом у,
на месте сердца мёртвого сплелось.

И расплелось.
деревьев провода
сошли на воду брошенным плетеньем.
по них бесцветным бродит приведением
То, что от нас уплыло навсегда

Ну типа книга это моя будет, ленивые лентяи…

2025

всегда, когда заканчивается лето, нас посещает чувство знакомой безымянной грусти и как будто уже безнадежности, несвершённых снова надежд, щемящих своей гибелью на задворках вздоха. однако, как говорит поэт, осень — это простор. и мы помним золотистых пчёл всякого рода сожалений, устремлений всякого рода, а также нежности, куда же без неё, ведь без неё никуда всё равно. и ты спросишь — куда? молча в просторе затеряется читающий, пишущий…

ещё несколько недель — и всё осенит золотистый свет, словно благословляя нас, опечаленных, так, что станет понятно: жизнь. все многоточия, ремарки.

август уже не задаёт вопросов — только, может быть, «почему всё так?» или — «сколько ещё продержишься?». перед осенью он готов отдать последнюю радость.

а другой поэт говорит: август — астры, и уходит.
ㅤ

ТЕКСТЫ

Ксения Бевз. Все мысли о кусте снежноягодника
(с послесловием Маши Ежовой)

Никита Федоров. Как предчувствие леса внутри

Тимофей Свинцов. Поле чудес

Сергей Губин. Кольцевой сад

Кирилл Корчагин. Бедекер

Олеся Мамоник. Стихотворения
(с послесловием Ерога Зайцвé)

Евгения Карасева. Здесь на ощупь

Ли Бо. В одиночестве пью под луной. Четыре стихотворения. Переводы Павла Алешина

Гликерий Улунов. Стихи для нормис:ок и нитакусиков
ㅤ

ЗАМЕТКИ

Илья Похлебалов. «Тризна» Ростислава Ярцева: воздух, дым, дух
ㅤ

О БОРИСЕ ЮХАНАНОВЕ

Александр Клямкин. Неизвестный зритель

Ульяна Васькович. Лепестковый метод построения театра
ㅤ

КАРТИНКИ

Максим Дорин. Что-то очень важное

София Лутченко. Дети, которым две тысячи лет

ㅤ
номер полностью: https://na-kolenke-zin.ru/?page_id=2274

художники номера: маша гусарова, владимир литынский, антон харин
обложка номера: даша плешкова, рисунок на обложке: надя захарова

Пригов Дмитрий Александрович
Нам намыл посуды набело
Нам намыл посуды набело
Пригов Дмитрий Александрович

Только ты уже отчаливаешь
И посуды нам не надобно
Лишь метать её в отчаянии
И швырять в неё гранатами

Пригов Дмитрий Александрович
Вот стоит он в фартуке весь в клетчатом
С мыльной губкой Пригов Александрович
Смотрит с кухни как уходит женщина

С чемоданом и в пальто и с брошкою
И стоит поэт в недоумении
В чистоте и хлоп! в уединении
Ну и я с ним тоже вот и тоже вот

За окошком снег как в грустном мультике
Словно это титры вертикальные
И за ним пунцовое люблю тебя

Не кривись так, Пригов Александрович
Знаю, что такое не считается

Больше за поэзию

Запах утопленницы-травы
Носится, будто карета с болотистым буфом с белой каймой в окне
С глазом мелькнувшим, как будто кувшинка с жемчужиной с велосипе-
Да, но об этом молчок, и соткётся во сне
Трон из эластика глаз, нерасплёсканных для
Кинотеатра грёз,
И с него ты узришь, в ледяном луче из кареты выходит принцессин шёлк,
Сопровождаясь за краешки соглядатаями двумя:
Первый – пингвиний, цилиндрический и глазолесый жуть,
Второй – чугунное коромысло со взглядом, как будто бы просека или пасека; и они
Циркачествуют в ночи, когда миллиарды глаз тужатся нюхать, ах!
Когда мириады нос пыжатся видеть, ох!
И карета становится бронзовой луковицей, и луч
Уходит из рыже-зелёной и вялой тяжести, как одноногий клёш,
И принцесса на нитки, плача, свой распускает шёлк,
И загремит колыбельной языческой фура, словно серьги под капюшонами трепетными жилищ,
Ей подыграет с проснувшейся стройки кран –
Безбашенный джа́змен-саксофонист

Слухи –

восходящее плетение башни,
на верхушке покажется нож;

чугунные языки
в горячности аутолиза –
творения смерти

чёрная башня-плетёнка
с желтушным павлиньим хвостом,
как иголка в разбитом яйце,

рассекает надвое небо,
в нём – самолёты «СС»,

справа читаются – слева направо,
слева – справа налево

мой контуженный змей воздушный
на гнилом ветру
в рулёжных огней софитах
выплясывает, усомняя:

«тут ли земля,
там ли небо?..
…куда плетётся?..»,
рассекая мир на четыре,
на кубы – остепенившиеся квадраты –

ромбы, воспрявшие под ножом

Бенхамин Лабатут и его маниакальная Титаномахия feat. Чик

Вас уже 200, пошли вон все, кому не нравятся мои стихи

Добьём до 150и!

Поле чудес

маленькая поэма

В детстве гуляют по улице Космонавтов
Знакомятся с девочкой Стасей
Влюбляются, не понимая, о чём это
Но идут впечатлять, забираясь на ржавую изгородь
И держась за пучки летней зелени, словно мир – дельтаплан
Терпят крушение, потому что

Это ветер истории
Это ветер истории

Оставляя на изгороди шматочек
Мяса ноги, похожего на
Птичье сердце
И Стасин визг
Толстогубой Критянки, глядящей на крах Икара
А солнце и правда близко
Ближе и ближе, закрой же мне веки губами
Как буквы с табло Якубовича после игры
Эти буквы, словно флажки на верёвочке –
Крутятся, крутятся

Это ветер истории
Это ветер истории

На перевязке только и разговоров
Что про «дактилоскопию»
Думать, что солнце – подушечка пальца
Приложенная к окну
Выцветает в луну по окончании заключения… –
Вот так вот!.. – переводить с языка врача
Стасиного папы с руками
Словно кишки мотоцикла
С татушками мотоциклов

(Тогда я впервые увидел «Харлея»
Он ехал, и в косы сплетался мир
Как шлейф от моторной лодки –

Это ветер истории
Это ветер истории…)

Спустя какое-то количество
Журналов про «Трансформеров» –
По номеру на каждый штырь изгороди –
Ветер, просто ветер, зелёный
Шелестит автоботами… –
Тихо прихрамывать вдоль на коробку
Где девочка с рыжей каёмкой по рту
(Говорят, она съела кошку)
Рассказывает, что Стася
Побывала на «Поле чудес»!

– Она сказала, что им выдают подарки… Никто не привозит с собой подарки, представляете?! Их выносят, подарки!, говорит грязноротая девочка, и вручают участникам перед началом, а после конца уносят, типа подарили Якубовичу. А когда все забудут, спустя где-то выпусков… сто, их снова дадут передаривать – уже новым участникам, другим участникам «Поля чудес»! А Стася уехала на большой и тропический пляж на, говорит, Харлидэвинсоне…

По выпуску «Поля чудес»
На каждый штырь изгороди
Ими шелестит –
в обратную сторону –
И уже

Ветер истории.
Wind of the history, baby…

Когда Якубович снимает свои усы
И гасится свет, и встают часы,
И моргает, слипаясь буковками, табло,
И длинноногих помощниц ведут в кино,
Когда сонно побибикивает автомобиль,
Когда наступает холодный и клетчатый штиль,
Тогда остаётся на барабане стоять
Закрутка, на которую всем наплевать.
То ли вальс, но без вальса, то ли без парада парад.
Между словами в строчке такой же кипит маринад.
И студия маринуется под гнётом стеклянных стен,
Её огибает ветер, ветер больших перемен.
И мы с тобой без вальса вальсируем, огурцы,
И зритель в ряду восторгается, ну какие же мы молодцы!
А потом хранитель традиций руками, как будто кишки,
Нас уносит лежать в подземелий свои мешки…

Постоять у бакалейной полки
Поизучать – где сейчас Стася, судя
По бурленью встревоженного патиссона
На том же самом месте и в то же время
Визг и биение птичьего сердца
На изгороди Космонавтов
Не просто же так «Космонавтов»! –
Там не дуют ветра
Раскалённые пальцы трогают окна, трясут дома
И клубится снег в стеклянных шарах голов

***

…– Привет
Я принёс тебе банку с соленьями, там
В этом хрупком сосуде –
Как я и как ты –
Вся история, [А.]
Всё
Что есть у меня для тебя…
– Нет такой буквы… –
Звук увядающего цветка

А я и не знал
Что барабан крутился
Что барабан катился
Вниз по улице
И в барабаньи бока
Били ветра
Как будто бы чья-то рука
Наверное, Оптимус Прайма

Это ветер смешного гудка
Это ветер прощанья

Когда был Ленин маленьким,
Тогда цвели сады,
И был цветочек аленьким,
И улыбнулась ты.

Но Ленина повесили
Злодей и душегуб
На ярко-красном месяце
Твоих горячих губ.

Тогда огромным Ленин стал,
Вобрал в себя пейзаж,
С тускнеющего месяца
Во двор свалившись наш.

А я курил вдоль кактусов
Балкона поперёк,
Чему-то ненарадуясь,
И вот чего изрёк:

«Когда был месяц красненьким
Под ним цвели сады,
Но вот, прошёлся ластиком
По небу белодым,

Но вот, пронёсся с галстуком
Передо мною вождь,
А за вождём запаздывал
Нормальный летний дождь/

Но вот рассвета ластиком
Мне стёрло пол-лица,
И мне не улыбаются
Отныне месяца…»

По небу расстилается
Нормальный белодым.
Когда бы Ленин – пьяница,
Мы вместе полежим,

Врастая в сад из проволок,
Проткнувший белодым,
В нём тащит солнца окорок
На ужин Серафим.