Записки на манжетах

– Я хочу, – сказал Поль, – положить все свои деньги в банк, не заботиться о том, чтобы их стало еще больше, уехать за город с моей дорогой Флоренс, где будет красивый сад, поля и леса, и жить там с ней всю жизнь!
– Вот как? – воскликнула миссис Пипчин.
– Да, – сказал Поль. – Вот что я хочу сделать, когда я…
Он запнулся и на секунду задумался.
Серые глаза миссис Пипчин всматривались в его сосредоточенное лицо.
– Если я вырасту, – сказал Поль.

ЗВЕРЬ, НОВЫЕ ГЛАВЫ

Она сидела у ворот,
У церкви старой, в час вечерний,
Всё мимо шел слепой народ,
Бесстрастный, как пристало черни.
Лохмотья ветер разметал,
Нахально оголив ей ноги,
И налетал за шквалом шквал,
Морозом обжигая щеки.
Ее лицо покрыла грязь,
Глаза смотрели безучастно,
Она чесалась, не стыдясь;
Шептал народ: «Она заразна».
Слетала с губ ее сухих
Неловко песня забытая
О злых царях из стран чужих,
О горестях родного края.
И свёрток не спускала с рук,
Без устали его качая.
Раздался плач, сей жалкий звук,
Он возвратил ее из рая.
Укутав чадо потеплей,
Она с себя сняла лохмотья,
Толпа шарахнулась от ней:
«Прочь от убогого отродья!»
Она сидела у ворот,
У церкви старой, в час вечерний,
Глаза сияли без забот,
И был венец на ней из терний.

Четкий удар, молот,
И вот он, у ног лежит,
Разбит, перемолот,
Тысячеосколочный мир.
Куда ни беги – ворон
О горькой судьбе грает.
Свет бесконечно полон:
Куда ни взгляни – память.
Вручаю. Смотри – хрупко!
Нет соли? Добавим перца.
Вот, это мясорубка
Для моего сердца.
Снова собрать себя –
Измерить поле шагами.
А, кстати... ведь все поля
С твоими, друг, волосами.
Если идти на смерть,
Я обернусь назад,
Чтобы на миг посмотреть
В вопрошающие глаза.
И я скажу в ответ:
"Вся эта пляска мук,
Дикая круговерть –
Дело твоих рук".

Истинное призвание каждого состоит только в одном – прийти к самому себе

Каждый человек – это не только он сам, это еще и та единственная в своем роде, совершенно особенная, в каждом случае важная и замечательная точка, где скрещиваются явления мира так – только однажды и никогда больше. Поэтому история каждого человека важна, вечна, божественна, поэтому каждый человек, пока он жив и исполняет волю природы, чудесен и достоин всяческого внимания. В каждом приобрел образ дух, в каждом страдает живая тварь, в каждом распинают Спасителя.

Прийти домой не дано, но там, где дружественные пути сходятся, весь мир на какой-то час уподобляется дому.

Надо найти свою мечту, тогда путь становится легким. Но не существует мечты вековечной, каждую сменяет какая-то новая, и задерживать нельзя ни одну.

Он любил и при этом нашел себя. А большинство любит, чтобы при этом себя потерять.

Когда мы ненавидим кого-то, мы ненавидим в его образе то, что сидит в нас самих. То, чего нет в нас самих, нас не трогает.

Политика — это камень на шее литературы.

Мне кажется, что я бреду в тумане, и открывается мне только то, что происходит сейчас

Ты спросишь меня: что же тогда делать? Как жить?
А я не знаю. Поэтому и не вмешиваюсь. Бегу оттуда, где плохо, туда, где кровь не льется рекой.

У всех своя жизнь, Курт. Отчего-то в этом хаосе они не растерялись и стали у штурвала. А я всё не понимаю, как эта жизнь работает и с чем её едят. Может, мы только для войны предназначены?

С Мари он вновь стал человеком, а не шастающим по лесу зверем, вспомнил свое настоящее имя и позабыл шуанское «Волк-Оборотень». Эрван тоже был сиротой, поэтому молодые люди понимали друг друга без слов, с полужеста. По наклону ресниц он мог определить настроение Мари и всегда находил слова, чтоб вселить в нее надежду на будущее.

– Все просто: ты не любишь его, – тут же ответил Брюно; добавить «но любишь меня» у него не хватило духа.
Пару секунд она вдумывалась в значение его слов, и постепенно ее озаряла улыбка. «Ты прав,» – говорил ее взгляд.

С минуту Иди-по-следу пристально изучал взглядом своего гостя. Губы его искривились, и он бросил умозаключение, полное истины:
— Что-то связывает тебя с этим синим.
— Тебе ли не все равно? — холодно проронил Эрван. — Или героическому Иди-по-следу уже нужен веский повод, чтобы бить синих?

Хромает часто месть; у ней неспешный шаг,
Но все ж она идет.

– Я знаю дом, где всегда отворят, – она подняла его с колен и привела к полуразрушенной церкви.

– Что это значит? В вас стрелял вандеец? – сознание все больше возвращалось к ней, и она не заметила, как снова перешла на «вы». – Кто вы такой?
В недоумении Брюно смотрел на нее все с тем же обожанием.
– Вы не роялист? – девушка настороженно поднялась с кровати.
Тут дурманящий сон закончился и для Брюно.
– Нет! Я республиканец, – гордо сказал он.
Мари вскрикнула, пятясь к кухне, и на глазах ее выступили слезы.

Она позволила себе накинуть плащ с капюшоном, доставшийся ей от отца — все ее приданое. Выглянув в окно, она застыла: кибитка медленно подкатилась к колокольне; на козлах сидел Иди-по-следу. Выдохнув, Мари подавила дрожь и собралась. Ее долг и желание — спасти Брюно, а для этого необходимо быть сильной.

Вдруг раздался сигнал. Иди-по-следу натянул поводья, остановив коней, и в кибитку ворвался Эрван, однако в последний момент рука его дрогнула: он всадил острие клинка не в горло, а под ключицу Мари. Не издав ни звука, она упала на руки своему убийце, истекая кровью, потеряв сознание.
Дрожащими руками Эрван откинул капюшон и издал душераздирающий крик. Он вынес ее из кибитки, положил на землю, истошно рыдая