Post #340
1.03K
Forwarded from Cultural Sociology Moscow/Charlottesville (Dmitry Kurakin)
Размышление об академическом письме. Часть вторая, конкретная
Я не знаю, может быть экономисты или дата-сайентисты могут себе позволить быть смертельно-серьёзными (can't blame them, смешного вокруг все меньше), но социологическое чувствилище, как я писал здесь недавно, устроено по-иному. Это лишний раз демонстрирует книга искромётного Говарда Беккера об академическом письме, которая на недавние пару недель стала моим главным guilty pleasure. В ней он заразительно хихикает над привычками и трудностями, тупиками и заблуждениями пишущего народа, и так делает их понятными и преодолимыми. Не буду портить книжку пересказом, а укажу лишь на пару впечатливших меня идей.
Академическое письмо — инструмент исследования, а не отчёт о проделанной работе. Вполне в духе концепций распределённого познания, Беккер утверждает, что самое важное, что происходит во время академического письма — это интеллектуальная и, шире, исследовательская работа. Мы не записываем результаты работы, а думаем и исследуем в процессе написания и переписывания текста. (Если вдуматься, это большое облегчение, потому что если бы первое, то где была бы сама работа? На салфетке в кафе? Во сне? Спряталась за вдумчивым покачиванием головой?) Поэтому ошибаются те, кто стремится всё продумать, а потом пытаться записать, не расплескав ни капли.
Вера в «единственный верный способ» изложить свою мысль — опасный идол познания. Беккер считает, что классную идею можно описать разными способами и самого лучшего среди них попросту нет. Я думаю, это лайфхак в самом точном смысле слова, потому что он позволяет Дон Кихоту не убиться об мельницу. Как я писал в древнем тексте про авторство и плагиат в ОЗ, в основе гуманитарной науки лежит исторически-специфическое понимание принципиальной связи между текстом, авторством и харизмой, чьё становление прошло долгий путь от античной связки авторства и авторитета до идей гениальности, вдохновения и возвышенного, характерных для романтизма. Карло Гинзбург проницательно расшифровал ключевой элемент этого процесса — дематериализацию текста в западной культуре. Поэтому в нашей традиции твёрдо закреплено место жительства идей: они обитают в текстах. Всё это означает, что вообще-то у нас есть хорошие причины верить в единственный уникальный способ запечатлеть гениальную идею в тексте! (Конечно, ошибочно: то, что вы живете на улице Карла Маркса не означает, что вы — Карл Маркс). Нет нужды подробно описывать, к каким мукам и текстуальным уродствам это часто приводит. В том числе во время ревижна, когда, истово веря в то, что каменные глыбы абзацев скрывают в своей глуби сапфиры мысли, которые редактирование может только осквернить, вы надрываетесь, таская их с места на место и пытаясь смягчить гибкими подводками, которые тоже окаменеют к следующему ревижну. Беккер терпеливо и остроумно объясняет, что великан — это на самом деле мельница, лошадку можно всегда направить в другую сторону, а каменные глыбы в тексте лучше дробить — если там и есть драгоценные камни, им это не повредит.
Я не знаю, может быть экономисты или дата-сайентисты могут себе позволить быть смертельно-серьёзными (can't blame them, смешного вокруг все меньше), но социологическое чувствилище, как я писал здесь недавно, устроено по-иному. Это лишний раз демонстрирует книга искромётного Говарда Беккера об академическом письме, которая на недавние пару недель стала моим главным guilty pleasure. В ней он заразительно хихикает над привычками и трудностями, тупиками и заблуждениями пишущего народа, и так делает их понятными и преодолимыми. Не буду портить книжку пересказом, а укажу лишь на пару впечатливших меня идей.
Академическое письмо — инструмент исследования, а не отчёт о проделанной работе. Вполне в духе концепций распределённого познания, Беккер утверждает, что самое важное, что происходит во время академического письма — это интеллектуальная и, шире, исследовательская работа. Мы не записываем результаты работы, а думаем и исследуем в процессе написания и переписывания текста. (Если вдуматься, это большое облегчение, потому что если бы первое, то где была бы сама работа? На салфетке в кафе? Во сне? Спряталась за вдумчивым покачиванием головой?) Поэтому ошибаются те, кто стремится всё продумать, а потом пытаться записать, не расплескав ни капли.
Вера в «единственный верный способ» изложить свою мысль — опасный идол познания. Беккер считает, что классную идею можно описать разными способами и самого лучшего среди них попросту нет. Я думаю, это лайфхак в самом точном смысле слова, потому что он позволяет Дон Кихоту не убиться об мельницу. Как я писал в древнем тексте про авторство и плагиат в ОЗ, в основе гуманитарной науки лежит исторически-специфическое понимание принципиальной связи между текстом, авторством и харизмой, чьё становление прошло долгий путь от античной связки авторства и авторитета до идей гениальности, вдохновения и возвышенного, характерных для романтизма. Карло Гинзбург проницательно расшифровал ключевой элемент этого процесса — дематериализацию текста в западной культуре. Поэтому в нашей традиции твёрдо закреплено место жительства идей: они обитают в текстах. Всё это означает, что вообще-то у нас есть хорошие причины верить в единственный уникальный способ запечатлеть гениальную идею в тексте! (Конечно, ошибочно: то, что вы живете на улице Карла Маркса не означает, что вы — Карл Маркс). Нет нужды подробно описывать, к каким мукам и текстуальным уродствам это часто приводит. В том числе во время ревижна, когда, истово веря в то, что каменные глыбы абзацев скрывают в своей глуби сапфиры мысли, которые редактирование может только осквернить, вы надрываетесь, таская их с места на место и пытаясь смягчить гибкими подводками, которые тоже окаменеют к следующему ревижну. Беккер терпеливо и остроумно объясняет, что великан — это на самом деле мельница, лошадку можно всегда направить в другую сторону, а каменные глыбы в тексте лучше дробить — если там и есть драгоценные камни, им это не повредит.
