IV.
— Эй! Живые?! Сюда! Сюда, блядь, бегом!

Голос был далёким, будто из глубокого колодца. Ковалёв уткнулся лицом в край переднего окопа нашей «первомайки». Он больше не мог сделать ни одного движения. Пальцы левой руки окончательно вывихнулись и застыли сухими крючьями.

Из окопа выскочили двое. В брезентовых дождевиках, с автоматами за спиной.

— Сука, да это же Степь! И Дэн с ним!

— Живой?!

— Пацан дышит! Хрипит, но дышит! Быстро, срезай жгуты, тащи в блиндаж!

Чьи-то сильные руки подхватили Дениса Морозова. Ковалёв чувствовал, как тело парня оторвали от его спины. Связывающий их провод звякнул и порвался.

— Дышит... — пробормотал Ковалёв. Его губы едва шевелились. — Чижик... дышит?

— Дышит твоя птица, дед! Живой он! — над ним наклонился молодой мед с позывным «Док». — Давай, Степь, подставь плечо, сейчас мы тебя... Мать твою! Ребята, подсобите! У деда вся спина наружу! Спины нет!

Парни попытались поднять Ковалёва, но он тяжёлым, налитым свинцом мешком рухнул обратно на землю.

— Не надо... — тихо сказал Ковалёв.

Звон в ушах неожиданно пропал. Наступила удивительная, небывалая тишина. Пропал шум артиллерии, пропал свист пуль, исчезло жужжание дронов. Снег падал прямо ему на открытые глаза. Но Ковалёв больше не моргал. Песчинки грязи больше не резали белки.

— Степь! Степь, держись, браток! — Док судорожно пытался всадить шприц-тюбик с промедолом ему в бедро, но игла гнулась о заскорузлые от крови и морозной грязи штаны. — Степь!!

Ковалёв смотрел вверх, в серое, безнадёжное донецкое небо. Ему вдруг стало очень тепло. Пропал собачий холод, терзавший его трое суток. Исчезла мучительная боль в пояснице. Он снова видел свой сад под Волгоградом. Видел, как Аннушка выносит на веранду парное молоко в кувшине и как пахнут спелые, тяжёлые сливы, падающие в траву.

«Вытащил... — подумал он спокойно и чисто. — Слышишь, Нюра... вытащил я пацана».

Он сделал последний, глубокий, длинный вдох. Вуаль снега над ним на мгновение стала прозрачной и золотой. А потом Ковалёв выдохнул. И больше уже не дышал.

Док медленно опустил руку со шприцем. Он сидел на коленях в грязи, глядя на застывшее, вымазанное в рыжей глине лицо старого солдата. На усах Ковалёва постепенно таял снег, превращаясь в чистые, прозрачные капли.

— Пошёл Степь... — тихо сказал второй боец, снимая шапку прямо под падающим с неба мокрым снегом.

А из глубины блиндажа, сквозь брезентовый полог, пробивался тонкий, слабый, но живой крик Дениски Морозова, возвращаемого к жизни капельницами и нашатырём.

Пацан жил. За него уже было уплачено. Сполна. Без сдачи.

*имена и позывные изменены