III.
Он полз.

Это не было похоже на перемещение человека. Это было движение раненого, полураздавленного червя, который вопреки физике и здравому смыслу тащит за собой остатки собственного тела.

Каждый шаг — точнее, каждое гребущее движение локтями — вырывало из груди Ковалёва животный, горловой хрип. Локти были сбиты до костей, пальцы превратились в кровавые обрубки, которыми он впивался в мёрзлую корку грязи. Сзади на нём висел Дэн. Парень весил килограмм шестьдесят, но сейчас Ковалёву казалось, что он тащит на себе чугунный памятник.

— Степь… тише… я сейчас сползу… — бредил Денис у него над ухом. Его дыхание становилось всё реже, оно обжигало Ковалёву шею холодным, липким потом. — Мамка чайник поставила… с малиной… Степь, давай попьём чаю…

— Попьём… — рычал Ковалёв, проталкивая своё тело вперёд ещё на двадцать сантиметров. — Обязательно попьём, сучонок… Только не засыпай. Слышишь?! Пой песни!

— Какие песни… Степь…

— Любые! Ори, блядь! Пой, а то назад поверну!

И Морозов, задыхаясь, утыкаясь носом в окровавленный патч Ковалёва, запел. Тонко, фальшиво, ломаясь на каждом вздохе:

«Расцветали яблони и груши… Поплыли туманы над рекой…»

А вокруг рушился мир.

Где-то слева застрекотал крупнокалиберный пулемёт. Пули с противным свистом «чпок-чпок-чпок» взбивали фонтанчики грязи в полуметре от них. В воздухе снова зажужжали «птицы». Земля стонала от миномётных вилок.

Ковалёв ничего этого не замечал. Мир сжался до одной точки — до серого камня впереди, до которого надо было дотянуться правой рукой. Дотянулся. Зацепился ногтями. Подтянул своё тело. Подтянул Дэна.

Ещё пять сантиметров.

Ещё десять.

Спину отняло окончательно. Ковалёв больше не чувствовал ног. Он полз только на руках, на одних жилах, на той дикой, нечеловеческой злости, которая рождается в русском мужике, когда его загоняют в угол и хотят сожрать.

— Не отдадим… — шептал он сбитыми в кровь губами. — Не отдадим пацана… Подавитесь, суки…

На пятисотом метре Дениска замолчал. Руки его на шее Ковалёва ослабли и стали сползать.

— Дэнчик! — зарычал Степь, останавливаясь. — Денис, мразь, пой! Пой, кому говорю!

Дэн не отвечал. Его голова бессильно откинулась назад, глаза были полуприкрыты, видна была только мутная белизна белков.

— Нет… Нет, сука, не сметь! — Ковалёв зубами вцепился в рукав Морозова, подтянул его ближе, примотал его руку к своему ремню остатками какого-то провода, найденного в грязи. — Не упустишь… Не отдашь…

Он пополз дальше.

Он уже не видел поля. Перед глазами стояла сплошная красная пелена. Лёгкие горели огнём, изо рта непрерывно капала густая, тёмная слюна.

Каждое движение локтя отзывалось хрустом в суставах. Внутри него что-то оторвалось — он чувствовал, как в животе разливается холодная, смертельная пустота.

Пошёл снег.

Крупные, мохнатые хлопья стали падать на эту растерзанную землю, смешиваясь с кровью, покрывая сгоревшие деревья и два тела, ползущие по глине.