I.
❤️апах был один и тот же, что под Изюмом, что здесь, под проклятым посадочным перекрёстком: гниющая мокрая солома, сгоревший дизель, мёрзлая глиняная пыль и сладковатая, тошнотворная вонь вытекших из пробитого живота кишок.

Степан Ковалёв — позывной «Степь» — лежал лицом в крошеве разбитого шифера. Лицо онемело от холода и грязи, которая забилась в морщины, в ноздри, под веки. Каждый раз, когда он моргал, песчинки резали белковую оболочку глаз до слёз. Слёз не было — высохли.

Рядом, в заваленном брёвнами перекрытии разрушенной землянки, судорожно дёргался Денис Морозов, двадцать два года, позывной «Дэн».

Дэн был мобилизованным из-под Тамбова. Взрослый парень по документам, а на деле — с тонкой мальчишеской шеей, на которой болтался слишком большой, не по размеру, спасательный свисток, зачем-то повешенный матерью перед отправкой. Сейчас из рассечённого бедра Дэна бежала тёмная, почти чёрная кровь. Жгут-турникет Степь затянул ещё час назад, но резина на морозе дубела, а кость была раздроблена в труху — осколок 120-й мины зашёл сзади, вырвав кусок мяса размером с кулак.

— Степь… — прошептал Дэн. Голос был тонкий, писклявый, как у перепуганного подростка. — Степь, слышишь?

— Морозь пасть, Дэн, — тяжело, с хрипом вытолкнул из себя Ковалёв. Говорить было больно: при взрыве он сильно прижёг язык зубами, во рту стоял стойкий вкус меди. — Силы береги.

— Степь… я ног не чувствую. Вообще. Ни правой, ни левой… Степь, там что… нет ничего?

Дэн попытался приподнять голову, но Ковалёв тяжёлой, залепленной глиной ладонью прижал его затылок обратно к сырым брёвнам.

— Есть у тебя всё. Занемели просто. Мороз.

— Не ссы мне в уши, дед… — у Дэна вырвался не то всхлип, не то сухой, лающий кашель. Изо рта на воротник бушлата выплеснулась розовая пена.

Пошла кровь из лёгкого. Вторым осколком, мелким, как спичечная головка, пробило броник под мышкой.

— Я же чувствую… Там пусто. Мешок со слюнями вместо ног…

— Заткнись, кому сказано! — Ковалёв резко повернул голову. Его серые, полинявшие от трёх войн глаза впились в бледное, в сизых пятнах лицо парня. — Мать твоя мне что сказала на вокзале? «Верни Дениску». Я ей что, гроб с песком привезу? Сиди и дыши.

— Не дойдём… — Дэнчик зажмурился, по щекам потекли чистые, прорывающие грязь дорожки. — Степь… Достань «макаров» из моего подсумка. Пожалуйста. Ну сделай ты по-человечески… Я же не выдержу, если они пойдут. Они ж резать будут, Степь…

— Ещё слово про пистолет скажешь — сам ухо откручу, — прорычал Ковалёв. Но рука его, лежавшая на цевье автомата, дрогнула.

Ему самому было сорок восемь. Дома, под Волгоградом, вьюнок заплетал старую веранду. Жена Анна наверняка сейчас ходила по пустому дому, переставляла его сапоги с места на место и молилась на дешёвенькую иконку. Ковалёв знал эту тоску. Он знал, как умирает земля под сапогами, как рвётся металл, но ужаснее всего он знал вот это: когда перед тобой лежит пацан, у которого жизнь ещё даже не началась, а из него уже вытекает последнее тепло, и ты ничего, совсем ничего не можешь сделать.