II.
Над лесополосой раздался знакомый, ненавистный, доводящий до судорог звук.

Жжжжжжжж…

Словно огромный, жирный овод завис над падалью.

— Птица, — выдохнул Степь.

Они замерли. Дэн сжал зубы так, что было слышно, как они трещат. Дрон-камикадзе или разведчик со «сбросом» висел метров в сорока над ними. В объективе его камеры они выглядели просто двумя кусками грязной ветоши среди сожжённого леса.

Секунды тянулись, как густая патока.

Щёлк.

От брюха квадрокоптера отделилась маленькая серая чушка. «ВОГ».

— Врассыпную! — рявкнул Ковалёв, хотя понимал, что Дэн двигаться не может.

Степь не стал отпрыгивать. Он просто выбросил своё грузное, полувековое тело вперёд и накрыл Дэна сверху. Вдавил его головой в жижу, вцепился пальцами в его бронежилет, зажмурился и сжал челюсти так, что эмаль крошилась.

Удар.

Не звук, а тупой, чудовищной силы толчок в спину, будто по нему проехал гружённый «Урал». Воздух выбило из лёгких полностью. В ушах вспыхнул и зазвенел тысячеголосый колокольный звон. Затылок обдало кипятком.

Ковалёв не закричал. На войне кричат только новички или те, кому пробило печень. Он просто глухо застонал, вбирая ноздрями грязный вонючий воздух.

— Степь! Степь!— снизу бился Дэн. Его левая рука судорожно ловила Ковалёва за шею. — Ты живой?! Степь!

Ковалёв медленно, сантиметр за сантиметром, поднял голову. Перед глазами плыли красные круглые пятна. Спину жгло пламенем. Он знал этот ожог: осколки пробили заднюю плиту плитоносца и вошли в мягкие ткани вдоль позвоночника. Поясница поплыла, стала горячей и чужой.

— Живой… — вытолкнул он. Голос звучал так, словно его протащили по гравию. — Не дождутся, суки…

— У тебя кровь… Из ушей кровь, Степь!

— Заткнись. Вставай. Точнее… за шею меня бери.

— Не смогу я, Степь, брось меня! — Дэн забился в истерике, слёзы и сопли смешались с копотью на его губах. — Брось, уходи сам! Ты же уйдёшь, ты крепкий! Переползёшь посадку! У тебя же баба дома!

— Заткнись, срань! — Ковалёв сгрёб Дэна за воротник, подтащил его к себе, едва не теряя сознание от вспышки боли в пояснице. — За шею хватайся, говорю! Руками держись! Если отпустишь — сам пристрелю! Понял?!

Парень, дрожа всем телом, обхватил Ковалёва за шею тонкими, костлявыми руками. Степь перевалился на живот.

Перед ними лежал километр. Не километр с лишним — просто километр открытого поля, изрытого воронками, перечёркнутого сгоревшими деревьями и сплошь заминированного «лепестками». Километр рыжей, размокшей до состояния жидкого теста глины.