Здесь я возвращаюсь к «мечу», который принес Христос вместо мира и с которого я начал эту заметку. Дело в том, что христианство по своей инициатической сути это именно воинская духовная практика. Потому-то земная Церковь именуется Церковью воинствующей, и потому столь часто Священное Писание и Священное Предание обращаются к воинскому символизму и теме победы (над грехом, над смертью, над бесами, над адом). При крайней миролюбивости экзотерического христианства, чьи нравственные нормы заведомо недостижимы («человеку это невозможно»), эзотерическая его основа исключительно воинственная.

Здесь стоит сделать важное пояснение. Есть два вида мира как состояния отсутствия конфликта, то есть покоя: первый – олимпийский покой абсолютной стабильности и нерушимого порядка, покой Вечности, Неба, Солнца и Отца, здесь смерти нет как таковой и быть не может; второй – покой материнской утробы, покой земли и темных морских глубин, покой медленного и неизменного лунного вращения, покой Тотема, здесь смерть настолько естественна и имманентна, что вообще не несет драматизма, она есть необходимое условие для постоянного перерождения и в этом смысле настолько тотальна, что ее тоже как бы нет (уместно вспомнить пассаж Пауля Клее о двух вершинах счастья – богов, которые знают, что знают, и зверей, которые не знают, что не знают). Проблема в том, что если второй мир для человека Традиции неприемлем в принципе, то первый в условиях деградировавшей космической среды и самого человечества был ко временам Исуса уже недоступен – таким образом, никакой мир стал вообще невозможен, поэтому Христос и говорит, что не мир Он принес, но меч.

Причем меч этот Спаситель обращает в первую очередь на родню. Здесь можно (и нужно) усмотреть отвержение «пути предков», альтернативного «пути богов» и ведущего ко второму типу мира, миру растворения в Матери-природе, в круговороте Крови (Тотем). Об этих двух путях посмертной жизни я писал в прошлой заметке и сейчас хотел бы сделать некоторое уточняющее дополнение.

Ранее говорилось, что Христос заново открыл путь богов, и в смысле возможности реинтеграции в состояние первозданного Адама, достижения вечной жизни и обожения это абсолютно справедливо. Но строго говоря, путь богов, каким его знали дохристианские традиции, вообще не предполагает телесной смерти, ставя своей целью обретение тела славы еще при жизни (в ветхозаветной традиции пример Илии), как если бы Евангелие закончилось Фаворским преображением. Христианство же драматизирует смерть до предела: Бог спускается с Небес, чтобы – умереть! Крест, будучи очень многозначным (пра)символом, становится центральным образом христианства именно как орудие казни Господа, через которое в воскресении обретается тело славы и вечная жизнь (в русском языке христианство фонетически почти тождественно крест-ианству, а путь Христа – пути креста).

Так, между путем богов, ведущим в мир Небесного Отца, и путем предков, ведущим в мир Матери-природы, появляется тесный и тернистый путь воинствующей Церкви, в смертной схватке под предводительством Сына силою берущей Царствие Небесное.

Можно отметить, что если соотносить эти пути с традиционной кастовой системой (а с ней можно соотносить вообще все, поскольку она отражает онтологический принцип иерархии), то получится, что путь богов – это путь царей и брахманов, путь предков – путь шудр (фактически диких племен, живших тотемными культами и присоединенных к кастовой системе против воли), а путь христианства – это путь срединной касты кшатриев с присоединением к ним вайшьев, тоже оказавшихся в середине после появления шудр. Уже отмечалось, что на Руси «вайшьи» вообще были отождествлены с носителями христианства, получив именование «крестьян» (искаженное «христиане»).