В этом контексте Украина в ее современном (уже прекращающем свое существование) виде занимает очень проблематичное положение. БОльшая часть ее территорий ранее принадлежала Хазарскому каганату (вероятно, даже Киев до прихода руси был хазарским), и вполне закономерно, что именно Правобережье Днепра вплоть до 20-го века стало местом концентрации европейского еврейства, которое и представляет собой потомков разбитых русскими и отошедших на Запад хазар. При этом центр украинства – Галиция – входила во владения кельтов (связь Галиции с галлами-галатами очевидна и на лингвистическом уровне). В свете всего вышесказанного союз «жидо-бандеровцев» не кажется таким уж абсурдным – даже наоборот: специфический майданно-гуляйпольный олигархический либерализм здесь легко уживается с пещерным шовинизмом, основанном на ресентименте – с одной стороны, еврейско-хазарском, а с другой, галицийском, имеющем чисто ренегатский генезис (как, впрочем, и вся атлантическая традиция, представляющая собой отступление от гиперборейской).

И если изначально украинство в религиозном аспекте опиралось на униатство, то в новейшую эпоху – с необходимостью распространения украинской идентичности на традиционно русские и православные Малороссию-Новороссию – возникла потребность в новой религиозной платформе. Так появилась идея Киевского патриархата, которая продолжила общую ренегатскую тактику украинства. Ныне же авангард украинского национализма, кристаллизовавшегося до вульгарного расизма, обратился к родноверию, придя к чистой идее пути предков с соответствующим родоплеменному строю уровнем кровожадности. Это язычество в собственном, этимологическом, смысле слова, то есть низшая, наиболее выродившаяся форма манифестационизма, высшие формы которого (индо-иранская, греко-римская, франко-нордическая) ориентированы строго на путь богов. Интересно, что центробежно-энтропическую ориентацию, которую представляет собой путь предков, в случае украинства очень четко выражает герб Галиции, а именно – черная галка, аналог ворона (только мелкий, что тоже характерно), главного символа алхимической «работы в черном», нигредо, и противостоящего ребису двуглавого золотого орла.

Русский же национал-патриотизм носит имперский характер и основан не на культе предков как таковых, но на культе героической традиции, структурировавшей оных в наднациональный организм. И если украинство для собственного обоснования выдумывает великих предков («древние укры»), то традиционная русская политическая мысль обращается к далекому в смысле крови и почвы Риму – как вечному олимпийскому принципу (хотя сами Рюриковичи возводили свою родословную к Цезарю). Для многих русских, особенно с Донбасса – региона молодого и супериндустриального – эту имперско-героическую традицию олицетворяет Советский Союз, ближайший по хронологии извод Третьего Рима, поэтому их патриотизм имеет «красный» оттенок (который именно в силу своего имперского, а не марксистского характера легко уживается с патриотизмом православно-консервативного и даже монархического толка).

Выше уже было сказано о том, что украинство можно рассматривать и как общерусский синдром без определенной региональной локализации. В такой оптике сама РФ – в той мере, в какой она отрицает свою цивилизационную имперскую самость, отрицает себя как сердце триединого русского государства (а ведь в этом и заключается концепция «молодой демократической России») – тоже украинствует. И совсем неудивительно, что Украина имеет так много сочувствующих среди «прогрессивных» слоев россиян – россиянство по сути и есть украинство. Благо, нынешняя ситуация проявила эту смертельную болезнь с вопиющей наглядностью, но одновременно стало очевидно: степень запущенности такова, что гомеопатией, анестезией и плацебо, которыми последние восемь лет пичкала себя Москва, уже не обойтись – теперь либо предлетальная агония, либо жестокое вырезание метастаз по всему организму, снаружи и внутри. Исцеление будет долгим и тяжелым. Что ж, Пасхе должен предшествовать пост, а воскресению – страсти.