Может показаться, что я преувеличиваю глубину символизма березы. Однако следует вспомнить, что троицкая береза – это русский аналог майского древа других европейских народов, у которых оно зачастую представляет собой столб, «пронзающий» (вполне в духе сексуального символизма) круглый венок, закрепленный у макушки столба и называемый «короной», то есть здесь геометрическая образность еще более наглядна и ее связь с солнечным крестом очевидна.
Отдельно стоит сказать о цветовом символизме березы. Черные корни, указывающие на апофатичность Отца, и зеленая крона, указывающая на животворность Духа, свойственны всем деревьям, а вот белый ствол – специфическая особенность именно березы (отсюда и название: берёза-белёса). Белый – цвет Христа в его световом аспекте («Аз есмь свет миру», свет как образ Бытия, Логоса), при этом черные вкрапления отсылают к Отцу, Которого никто не знает, кроме Сына, а также могут быть прочитаны в смысле двуприродности Христа. Наконец листья березы по форме напоминают языки пламени, а именно в таком виде Святой Дух сошел на апостолов в Пятидесятницу, что позже отразилось в очертаниях православных куполов.

Говоря о троическом символизме, нельзя не коснуться и важнейшего уровня, лежащего между микрокосмическим и макрокосмическим – уровня политического. Принцип Троицы выражается здесь в триаде Царь, Народ, Империя. Чтобы сформулировать гармоничную модель отношений внутри этой триады, можно вернуться к образу семьи: Царь вступает в брак с Народом, олицетворяющим принцип почвы, женское начало, и рождает из него Империю как оформленный гео-социальный организм с общей идеей и целью. Неслучайно обряд церковной коронации на Руси назывался венчанием (!) на царство – в точном соответствии с брачным символизмом (кстати, в русском обряде впервые царь уподоблялся Самому Христу, а не царям Израильским, как другие монархи до этого). Здесь важно вспомнить о другой сакральной триаде: царство, священство и пророчество (вот оно – разделение властей «здорового человека»!). Нельзя не заметить ее сродство уваровской триаде, но если соответствия между царством и самодержавием, священством и православием самые прямые, то связь пророчества и народности не столь очевидна, а между тем признание за народом пророческой функции является залогом устойчивости государства. В такой оптике концепция симфонии властей – имперской и церковной – выглядит неполноценной и должна учитывать народное начало. Речь не только о фундаментальности земско-советского принципа, но также о необходимости и для Царя, и Церкви прислушиваться к гласу народа через отдельных выразителей его духа – юродивых, поэтов, народных героев, – четко отличая этот глас и от криков толпы, и от навязчивой болтовни буржуазии (интеллигенции, «креативного класса»).

Итак, христианство своим учением о Троице вернуло человечеству истинную метафизическую картину, дополнив ее важнейшим откровением о Любви как сущности Триединого Бога, и правильное проецирование принципа Троицы на самые разные этажи реальности способно многое, если не вообще все, прояснить и упорядочить.

Можно лишь сделать одно уточнение: Святой Дух считается третьим Лицом Троицы, поскольку таковым Он является человечеству в евангельском повествовании, но если соотносить христианскую концепцию с традиционной метафизикой, то все-таки Святой Дух корректнее было бы называть вторым Лицом, что, опять же, видно через Его связь с женским началом. Разумеется, любые числовые соответствия, даже на уровне метафизических чисел, будут условными, поскольку сущность Божества полностью трансцендентна, то есть, строго говоря, вся Единосущная Троица находится по ту сторону метафизического Нуля, однако при взгляде из обусловленного мира мы в любом случае вынуждены прибегать к условностям для описания высших реальностей, поэтому, сделав это важное замечание, продолжу.