К слову, архетип отсутствующего (ушедшего, потерянного и т.п.) отца, столь распространенный в мировой культуре, уходит корнями именно в апофатику Отца, Великого Анонима. В некотором смысле отец всегда отсутствует: человек рождается из матери, она – первое, что он видит, и с первых секунд жизни между ними устанавливается прочная психофизическая, то есть вполне эмпирическая, связь, поэтому факт существования матери как таковой не вызывает сомнений, а вот в существовании отца можно усомниться – его наличие «за кадром», его участие в зачатии надо принять на веру, поэтому отношения с отцом всегда более проблематичные.

Следующий серьезный вопрос, который закономерно возникает в связи с темой Святого Духа: почему для божественного домостроительства недостаточно вочеловечивания Сына и после Вознесения Христос ниспосылает апостолам Дух? Крестная жертва уже принесена, Воскресение уже свершилось – почему Христос, взойдя на Небеса, не может напрямую помогать людям? Почему Церковь появляется лишь после сошествия на апостолов Святого Духа?

Здесь мы подходим к сердцевине православного учения. Цель христианской жизни есть обожение, уподобление Христу, состояние, когда «уже не я живу, но живет во мне Христос». Чтобы взрастить в себе Христа, нужно иметь внутри Его семя, а поскольку рождение Сына происходит в недрах Духа, необходимо сначала принять Дух – для этого и нужна Церковь, хранящая дары Святого Духа и передающая их в таинствах, главное из которых – евхаристия – Тело и Кровь Самого Господа.

В Священном Предании есть устойчивый образ Христа как жениха и Церкви как Его невесты, а если перенести этот образ в контекст нынешних рассуждений, то увидим, что, будучи Сыном для Отца, Христос для человечества Сам становится отцом («новый Адам»), обручаясь с Церковью («кому Церковь не мать, тому Бог не Отец») и непорочно рождая внутри нее Своих чад, а точнее, перерождаясь в них (ведь все христиане в совокупности – это мистическое Тело Христа).

Важно подчеркнуть, что христианство обращается к архетипам жениха и невесты, а не мужа и жены – в этом, опять же, проявляется акцентирование принципа любви в противовес принципу господства, свойственному дохристианскому миру. Именно поэтому Христос заново устанавливает изначальную норму моногамии. Если в дохристианском мире брак был в первую очередь социальным институтом, а с социальной точки зрения многоженство может быть вполне оправдано, то в христианском браке социальный аспект не имеет решающего значения – гораздо важнее мистический, сотериологический смысл.

Как уже было сказано, семья есть живой образ Троицы, и детородство символически воспроизводит не только космогенез, но и – далее по символьной лестнице божественного фрактала – сам превечный троический авто-тео-генез (именно поэтому самая первая заповедь, данная человечеству еще в раю, была «плодитесь и размножайтесь»). Но надо понимать, что обычное детородство есть лишь символ духовного самоперерождения, инициатического палингенеза – к этому и призвана семья в христианстве – вот почему бездетность не считается здесь таким негативным явлением, как в большинстве традиционных обществ. Цель христианской семьи – создание малой церкви, то есть мистическое соединение в Тело Христово. Фактически речь идет о священном андрогинате, то есть в этом вопросе христианство вновь выворачивает наружу эзотерические практики, делая их общедоступными, но сохраняя при этом их глубинный смысл.