Итак, человечество к определенному моменту истории теряет связь с божественным. Отлаженная духовная механика манифестационистских традиций вырождается в политеистические суеверия, сопровождаемые пустыми обрядами или сомнительными экстатическими практиками, а спонтанные профетические вторжения Духа в креационизме ветхозаветного извода становятся все более редкими, пока не исчезают совсем (ко времени пришествия Христа евреи не имели пророков уже около четырех веков). Да, путь духовного преображения остается доступен избранным единицам в узких рамках инициатических организаций, но как социальный организм человек, совокупный Адам, уже обречен. И вот в этих условиях Божество само снисходит до него – не во исполнение закона, не в силу необходимости (в смысле принуждения), а по любви («нас ради человек и нашего ради спасения»). Для дохристианских традиций – как языческих, так и еврейской – это было немыслимо. Кажущаяся сегодня банальностью максима «Бог есть любовь» на самом деле абсолютно лишена смысла вне христианской парадигмы. Божественная Любовь, кенотическая и жертвенная, есть великая тайна, и именно в ней содержится уникальность христианского откровения.

Таким образом, само время и вся человеческая история как процесс неуклонной деградации перестают быть столь однозначно негативными (что не отменяет факта неуклонной деградации), открывая в самый, казалось бы, темный час, лучезарную истину, познать которую в иных условиях было бы невозможно – истину Божественной Любви.

Надо сказать, что эта истина осталась закрытой для традиционалистов: и Генон, и Эвола как представители тех самых единиц, идущих инициатическим «путем богов», склонны видеть в христианстве лишь отголоски и реадаптации Примордиальной Традиции, причем с большой долей искажений в силу удаленности от оной. Собственно, это вполне справедливо в случае католичества, которое было естественной средой для обоих столпов традиционализма и потому априори воспринималось ими как христианство par exellence, а православие они даже не рассматривали, поскольку при таком взгляде оно есть искажение искажения. Именно в этом ключе традиционалисты трактовали факт отсутствия эзотерических течений и инициатических организаций внутри православия, будучи неспособны осознать возможность третьего пути за рамками дуализмов мистика/инициация и эзотеризм/экзотеризм – пути, который предлагает православие и который становится единственно возможным в условиях последних времен, когда сакральные институты – как общедоступные, так и элитарные – окончательно выродились. Воистину Бог «утаил сие от мудрых и разумных». Однако в результате мы сегодня оказались в очень затруднительном положении: традиционализм отказывает православию в истинности, но при этом без опоры на традиционализм адекватно понять само православие (как и любую религию вообще) уже невозможно – в силу продолжающейся деградации земная церковь оскудела духоносными отцами, способными внятно и обоснованно ответить на вызовы Постмодерна, без осмысления которых само православие становится жертвой симулякров. Мне представляется крайне насущным синтез традиционалистской критики православия и православной критики традиционализма, чем я и пытаюсь заниматься на страницах своих заметок, пусть эскизно и аматорски.

Однако все вышесказанное было лишь необходимой преамбулой, предупреждающей сопутствующие теме вопросы. Сама же тема Троицы и ставший поводом обращения к ней фрагмент Евангелия в первую очередь рождают вопрос о метафизической необходимости Духа, третьего Лица как такового. Казалось бы, «есть» строго апофатический и трансцендентный Отец на небе, есть катафатический, воплощенный Сын, сходящий на землю, – но зачем в этой понятной конструкции третье Лицо? И почему это Лицо в отличие от первых двух «безлико» и не имеет земного образа – почему, иными словами, пару Отец-Сын дополняет абстрактный Дух, а не Мать?