Местоимение

Это — великолепные бумажные (во всех смыслах) иллюстрации к моим стихам, которые сделал в честь придуманной «Литром» авторской недели неповторимый Арсений Длинный.

В подборке стихотворений к авторской неделе почти нет лейтмотивов, отображенных впоследствии Длинным в иллюстрациях. Но они (иллюстрации) все равно — это удивительно — оказываются подходящими по, так сказать, настроению.

Все потому что изображения эти, конечно, больше чем иллюстрации. В конце концов, Длинный — настоящий художник, а не лубочный иллюстратор.

Стихи к иллюстрациям читайте в журнале. Тут они есть и так.

Я знаю про октябрь всё,
Почто мне знать про что-либо другое?
Пока ступаю медленной ногою
По слякоти, от холода трясёт.

Я знаю про октябрь всё.

Зачем он был, зачем он снова будет,
Зачем в полях, как грохотом орудий,
Дух времени за голосом несёт.

Я знаю про октябрь всё.

Время от времени я что-то забываю,
Но, оклемавшийся, от края отступаю,
Чуть менее, чем был до сих, весёл.

Я знаю про октябрь всё.

Пусть даже то, что всей семьёй не знали —
И поколениями не передавали,
Но почему-то — только мне везёт.

Пропаганда «Литра» — непреодолимая и всесокрушающая. Одно её лицо ты уже знаешь, второе (точнее сказать, первое, но сейчас — второе) — Алексей Красов.

Да, это вторая авторская неделя подряд. Наслаждайся, мы старались.

Ступая по выдуманной колее
Выдуманным сапогом;
Вздымая комья сырой земли
Во времени не своем;

Ссыпая мысли и сны в мешок,
Как крошки от сухарей;
Боясь глядеть за туман и уж
Тем более — на людей,

Сжигать моторчик цепной пилы,
Заевшей в сырых ветвях,
Нести охапки живые на
Вытянутых руках, —

Кривиться, думая будет что,
Как в ногу вопьется шип.
Сапог ступает на землю, и
Комок на каблук налип.

Ветки щелкают из костра,
Искры впитал закат.

Землей сырою к подошве дня
Прилип облетевший сад.

В этой ночи больше покоя нет,
Мысль об этом тоже приносит вред;
Только мотыль бьется в пустой плафон.
Это не сон — это не сон — но он
Имел право быть. Равно как я — имел.
В памяти стойче эмали — обычный мел,
Именно так. Неосвещенный двор,
Между домов представляя собой зазор,
Дремлет под курткой вместе с бездомным. И
Нет фонаря, не видно ни зги, ни зги,
Шина шипит и шепчет, шуршит мотор, —
Эту машину тоже съедает двор.
Ночь беспокойна, поскольку стучит мотыль.
В памяти стойче мела — рисунок, пыль.

Рама дверей в окне,
Бел силикат-кирпич.
Десять-пятнадцать нас —
Зпт тчк колич —
Двадцать отборных шт,
Может быть двадцать пять.
Я навсегда теперь
Буду хотеть стрелять.
Рама дверей в окне,
Бел силикат-кирпич.
Не сообщил о том,
Что послужило прич,
Вышел в октябрь — и
Кинул за спину клич.
Тридцать горячих тел,
Красно зеленых лиц, —
Так объяснят потом
По, так сказать, офиц —
В крошки порвут асфальт
И раскрошат кирпич;
Рама дверей в окне,
Гулкий дрожащий клич,
Беглый осмотр — и
Вялый ненужный пульс.
У тридцати пяти
Очень неявный курс.
Рама дверей в окне,
В пыль и осколки дом.
Это теперь уже —
Ком через ком на ком, —
А в октябре, тогда —
Вместо дверей — дыра.
Сорок ненужных дней.
Может, и мне пора.

Зачем вы, птицы, бдите по утрам?
За что вы так безжалостно орете?

Я написал на белом обороте
Измятого больничного листа:

Мол, жил, болел — здоровым был (когда-то)
И вслух выпаливал чуть больше чем хотел.

А дождь гремел под пурпуром заката —
К лицу горячему из космоса летел.

Закат, чуть не ржаво рыжий
Монастырский тюремный двор.
Метров двести, поодаль, ниже, —
Бесконечный сосновый бор.

Я померил ногами доски
У преград под намеком крыш.
Три постройки за тенью стенок —
И тишь.

Там — река, там — такая сила, —
Хоть со мной корпуса сноси.
Все равно — слишком мало видел
И ходил по одной оси,

Не суди да не будь судимым —
Не мое, не меня, не мне.
Что-то прячется, что-то светит
Для меня у реки на дне.

Нет людей, только стук по рельсе —
Будто бьет самое себя.
Замечтался: плыву по речке,
Растворяюсь, ее гребя.

А когда что должно — случится,
Когда бросит металл дрожать, —
Я на том берегу останусь
Ждать.

Утро на зарайской плотине

Когда к утру минутная тоска,
А Млечный путь мигает безучастно, —
Тогда не то что жить — дышать опасно,
А уж тем более — миганью отвечать.

Икона-бог-отец-планета-мать —
Мне, если честно, даже безразлично,
Что именно из них — и впрямь первично
И что из этого получится понять.

Плотина вниз выбрасывает речку,
И от воды расходятся колечки,
Когда бросаешь камушек на дно.
Икона-бог-планета — все одно:

Корявый след от собственных мечтаний.
Я помню бабу Олю с тетей Таней,
Хотя их нет. На кольцах — след огня,
И это все — реальнее меня.

Солнце восходит так же
Шестереношно и системно,
Как некогда в осажденном,
Корчеванном Волгограде:
Звезда заполняет плазмой —
Собственной плазмой крови —
Все, до чего дотянется,
Чего непонятно ради.

Оно восходит все так же
Тихонечко, обескровленно,
Как, бывало, вставало
Над Петербургом. Здесь же,
Хотя описанья лишни, —
Кровью истекший город
Выпаривается в утре —
И вздрагивает все реже.

Сегодня по стенкам — тоже
Свет мельтешит и блекнет.
Варится мирозданья
Сукровичный прото-суп:
Что-то кипит и греет
Землю. И триумфально
Лава течет по склону
На острове Итуруп.

Сон

Скука бывает такая... Слушай, мама, тоска,
Ой, мама-мама, совсем не такая скука,
Как раньше бывало. Вложи в пустотелу руку
Горсточку теплого, с южных морей, песка.

Снова тоска. Такая тоска, тоска, —
Нет, не такая, как заполночь в доме друга.
Крепче и крепче круг круговой поруки,
Нет ни глотка покоя, ни дня куска.

С каждой неделей обширней ночей каскад,
Время идет, как лошадь, быстрее плуга,
Даже идет — и то ведь — идет по кругу,
Не видно конца и края у марш-броска.

Только теплый песок. И тот — не в руку.

"За соснами не видно больше леса,
И ночь хлестнет волною по лицу"

(Элина Халилова (2026)