Прошлой осенью мне предложили подготовить критический отзыв на две замечательные секции для шанинских апрельских Векторов. Для этого мне следовало прокомментировать подготовленные организаторками материалы - название и аннотацию, направления, списки литературы и спикерок.

Разговор о российских и советских девочках-подростках в секции «А ну-ка, девочки! Исследования российской и советской девичьей культуры» было предложено развивать в рамках особой междисциплинарной области исследований девичества - Girlhood Studies.
В списке литературы были две известные социологини и один культуролог. И все.

Поскольку я выпускница магистратуры ЦТСФ РГГУ, мне вспомнились те авторы, которые исследовали девичество/детство и которых мы читали и обсуждали на парах в Поливалентной, для чего я обратилась к архиву Рутении, чтобы ничего не напутать.

Книгу этномузыколога Науменко, обвиненного коллегами в художественных переделках аутентичных текстов (на что мне указали в чате), я приобрела самостоятельно в 2013-14 годах до поступления в магистратуру (2016-2018 – годы моего обучения), поскольку не имела должных знаний о фальсификаторах и мистификаторах в области русского фольклора и демонологии. Сколько всего прекрасного я ещё прикупила в период декретного «отпуска», кто бы знал)

Насколько я успела заметить, наши российские фольклористы и этномузыкологи не мыслят свои труды в рамках именно childhood (girlhood) studies, поскольку отсутствует такая дисциплинарная традиция, кроме того, что фольклористы и филологи структурируют источники по жанрам.

И как бы это задача самих ученых (касается любых специальностей) – встраиваться в те или иные теоретические разговоры и междисциплинарный диалог.
Или стоять на обочине, сражаясь за аутентичные тексты и/или вычищая свои ряды от специалистов, популяризирующих вторичные источники. Каждый делает свой выбор исходя из своих #эпистемологических предрассудков.

Мне потребовалось много лет плотного общения, невидимой и болезненной борьбы с критиками и рецензентами, чтобы на своих текстах ощутить эпистемологическую разницу между социологами, антропологами, фольклористами и прочими соц-гум.исследователями.

Для фольклориста знание кумулятивно и описательно, им является текст в его вариативности. Чем больше вариантов одного сюжета он соберет, тем ближе он приблизится к инварианту.
Для долатуровского социолога знание аналитично и объяснительно, а текст является лишь социальным фактом, который ничего не значит, пока его не объяснили через социальные институты, власть или иерархию.
Постгирцевский антрополог всю свою этнографию выдает за знание, поскольку ищет не тексты и не факты, а смыслы, которые люди придают своим действиям. Потому вынужден описывать и действия, и «факты», и варианты текстов, называя свою писанину «насыщенном описанием».

Фольклорист ищет аутентичность, он может годами изучать одну бабушку, потому что она уникальный носитель смыслов.
Социолог верит в репрезентативность, считая, что знание об одном человеке всего лишь биография, только если он не собрал 1000 биографических анкет.
Антрополог не ограничивается текстами, не верит анкетам, он добывает знание через включенное наблюдение: 13 и более месяцев бродяжьей жизни в поле.

Фольклорист силен в диахронических разборах и поисках преемственности, социолога интересует только синхрония, антрополог воображает, что корнями он способен объяснить настоящее.

Фольклорист признает интерсубьективность знания, когда в процессе собирательства всем очевидно, что собиратель влияет на информанта.
(Не взирая на все конструктивистские повороты в дисциплине) социолог воспринимает верифицируемое и позитивистское знание, которое достижимо при наличии дистанции между ним и респондентом. Впрочем учитывая поверхностные опросы и краткосрочные вылазки в поле, дисциплине удается сохранять и «дистанцию», и позитивистские инструменты, типа триангуляции.
Антрополог давно легитимизировал ситуативное и контекстуальное знание, полагая, что субъективность исследователя является ресурсом, а не помехой.

Какие у вас эпистемологические наблюдения и требования к своим и чужим работам?