Только взгляните на программу секции «А ну-ка девочки! Исследования советской и российской девичьей культуры» на конференции Векторы-2026!

Вспоминаются дорогие и горячо любимые коллеги - фольклористы и литературоведы, которые как раз очень любят изучать детские и подростковые жанры:
колыбельные, потешки, пестушки и заговоры (Маина Чередникова, Софья Лойтер, Мария Осорина, София Куприянова, Георгий Науменко),
страшилки (Эста Матвеева и Софья Лойтер),
садюшки (Александр Белоусов, Татьяна Кукса – да, у меня есть статья о садистских стишках),
девичьи альбомы (Сергей Борисов, Марина Калашникова),
детские анекдоты (Михаил Лурье, Саша Архипова, признанная Минюстом иноагентом),
поэзия, песенники и песни школьников и детдомовцев (Михаил Лурье),
девичьи тетради версус дамские романы (Ольга Вайнштейн, Татьяна Китанина),
пионерские праздники и тексты (Светлана Маслинская, Наталья Леонтьева),
магические тексты (Сергей Борисов).

Мне нравится название секции и «отправные вопросы», которые ставят организаторки перед участницами 2026 года и в процессе артикуляции своего вклада в исследования детства.

Отсылка к позднесоветской телепрограмме «А ну-ка, девушки!» кажется вполне удачной и сюжетообразующей. Поскольку нельзя не признать существенную роль советского телевидения и перестроечных передач в процессах воспитания молодежи и трансмиссии актуальных (для того времени) девичьих образов.
Также это хорошо перекликается с локальными конкурсами между девочками и подростками в школах и пионерских лагерях. Я периодически вспоминаю свое участие в подобном мероприятии - конкурсе красоты в коктыбельской школе, как удивительный факт из своего пионерского детства. И вообще довольно часто всплывают воспоминания из пионерских лагерей от НИИ моих родителей (ЦАГИ и НИИАО), а также образы из советских журналов, включая немецкий журнал Бурда Моден.

Мне бы самой хотелось понять и сопоставить свое позднесоветское девичество с девичеством моей дочери-подростка. К примеру, меня волнует влияние музыкальных исполнительниц, соцсетей, моды, еды, идеологической повестки, капиталистических практик на выборы моего ребенка и ее сверстниц. Меня удивляет сильная дистанция между подростками-девочками и подростками-мальчиками, при одновременном принятии новых гендерных идентичностей.
Мне очевидно засилье репрессивных инструментов, процветающих в современных дисциплинарных институтах и семьях, в которых проходит повседневность столичных подростков, а также возникающая, как следствие, пластичность и протестность, которая находит выражение в языке, сокращениях, жаргонах, одежде, пессимизме, реактуализации советских и раннероссийских образов (любовь к Цою, КиШу, Земфире, и совсем странным исполнительницам, типа, Кадышевой).