Уголовное дело против Лиды Мониавы прекращено — причём не по какому-нибудь удобному нереабилитирующему основанию, а за отсутствием состава преступления. То есть с точки зрения уголовного процесса это максимально хороший исход.

И одновременно совершенно exceptional случай для сегодняшней российской уголовной юстиции.

Ещё 24 сентября Лиде предъявили обвинение в окончательной редакции, дело собирались отправлять в суд. А потом его внезапно истребовал центральный аппарат Следственного комитета — и через несколько дней производство прекратили. Причём, как пишет «Коммерсантъ», на основании экспертизы, которую назначило само следствие.

Для меня это прекрасный пример того, что я называю разборками по понятиям, а не по закону. Не потому, что итоговое решение незаконно — как раз наоборот, — а потому, что совершенно непонятно, почему именно здесь вдруг включился механизм индивидуального пересмотра уже практически готового обвинения.

Что стало триггером, мы, скорее всего, никогда не узнаем.

Может быть, огромный общественный резонанс — адвокат Лиды сам считает, что он сыграл основную роль. Может быть, международный шум. Может быть, какие-то внутриэлитные сигналы или конфликты. Может быть, сработало сочетание нескольких факторов.

Я бы добавила ещё один: чрезвычайно твёрдая позиция самой Лиды не уезжать из страны и готовность быть очередным мученником. Этим она фактически довела ситуацию до развилки: либо прекращайте дело, либо действительно судите человека, который создал один из самых известных детских хосписов страны.

В какой-то момент это могло превратиться для системы почти в ультиматум — не юридический, конечно, а институциональный. Лида не дала удобного признания, не исчезла, не позволила тихо закончить историю и одновременно создавала очень высокую цену продолжения преследования.

Ну и совсем ненаучная гипотеза от меня.

Мало кто знает, но когда-то мой собственный ребёнок был при смерти, и мы вполне могли оказаться в таком же хосписе, какой создала Лида. И как человек, который через это прошёл, могу сказать: нет на свете проклятия страшнее, чем проклятие матери, у которой умирает ребёнок. Может, следователи просто труханули. Я бы на их месте тоже испугалась бы за не за себя, а за благополучие своих детей.

Но самое важное здесь другое. Этот прекрасный исход ничего не говорит нам о том, что российская уголовная юстиция вдруг научилась исправлять собственные ошибки. Наоборот: он показывает, насколько исключительного набора обстоятельств может потребовать такое исправление.

В типовом деле не будет ни центрального аппарата СК, не будет такого общественного внимания, такой фигуры обвиняемой, такой институциональной репутации и такой цены продолжения преследования.

Поэтому за Лиду я страшно рада. Но превращать этот случай в свидетельство того, что «закон сработал», я бы точно не стала. Скорее сработало что-то гораздо более редкое — ручное управление уголовной юстицией. А остальные обвиняемые будут осуждены и сядут. Нет, это не оттепель.