«…она посмотрела раскрытие первый раз в родовой, а не в приемном покое. Днем было 8 см. И молча выкладывает какие-то железные инструменты. Я насторожилась. Спрашиваю:
«Что это?»
Она отвечает:
«Я тебе проколю плодные оболочки, ты быстренько родишь».
Я спрашиваю:
«На каком основании? У меня было 3 см, уже 8 см, что вам не нравится в этом?»
Отказалась решительно. Почему-то у нее это вызвало почти злость. Это было слышно в ее тоне. И инструменты со звоном упали в поднос.»
Почему я выделила этот отрывок? Какой правовой принцип реализовала наша героиня, отказав акушерке в проколе плодного пузыря? И почему этим правом не могут воспользоваться иные роженицы? Бояться ли они его мобилизовать или им не хватает смелости/знаний/опоры/свидетеля? Возможно ли, что пациентки даже не знают о возможности отказа от любой медицинской интервенции?
Чтобы быть понятой, эксплицирую свою полевую и теоретическую задачу письмом. Я поклонница и последовательница концепций живого права (concept of living law), повседневной легальности, правового плюрализма, мобилизации права и всяких подобных теоретических линз, которые прекрасно легли на мое юридическое образование, навыки и опыт работы с бюрократами разных ветвей власти.
Почему-то континентальным специалистам свойственно воспринимать норму как однажды застывшую истину на скрижалях или как нечто естественное от рождения.
Между тем, лично я категорически против несознательного использования доктрины «естественных прав», которую раньше втюхивали школы, университеты и прочие приличные и образованные люди. Все подобные конструкции расслабляют обывательский и университетский мозг, подразумевая, что есть некая биологическая константа и заложенный природой некий объем «естественных» прав человека, когда все мы независимо от статуса, счета в банке, погон, пола, крови, цвета кожи и тому подобное имеем равные права и условия для их реализации.
Приведенная идеологема не знает своего реального подтверждения в жизни любого сообщества.
Эмпирически это осознает любой обыватель, живя свою обычную жизнь, но идеологически он оснащается этим естественно-правовым дискурсом, затуманивающим его реальную право и дееспособность (ограниченную и законом, и контекстом его применения).
Во-вторых, я также не приветствую конфликтные или террористические идеологемы, что человек человеку Гоббс или там Шмидт, потому что в войне нет победителей, если на их руках кровь побежденных.
Поэтому, в-третьих, при всей моей любви к идеологии и условно врожденному умению фанатично служить своим идеалам, не взирая на собственные ссадины, иллюзии и провалы, я считаю, что каждой стоит научиться мобилизовать свои права не теоретически, а в действии.
(Хотя мне, как любому носителю рецепированого римского права, сложно увидеть обязательства за рамками двусторонних письменных текстов, в том числе скрепленных кровью и печатями).
В-четвертых, норма жива иногда потому, что конфликтующие стороны (сословия или страты) по-разному ее интерпретируют и наполняют новыми смыслами. (Другое дело, что чаще работающие нормы в РФ остаются в неписанном виде как конституция UK).
Только так, в-пятых, кмк, живет настоящее право, не мифологическое (гоббско-локковского разлива или ещё какого, вроде общественного договора), а живое, которое мы творим ежедневно, обращаясь друг к другу или в коммуникации с властными инстанциями.
Поэтому мне важны независимые практики, экстремалы, обыватели, неформальные отношения/действия и нарративы, кстати)) Все наше сетевое богатство, назло всем латурофобам и латуролюбам))
Ни лозунги, ни воззвания, при всем уважении к ним и отдельным фанатикам, а именно рассказы обычных и радикальных людей о своих повседневных выборах в экстремальных или рутинных обстоятельствах. И практики, идущие поперек системы и уязвимости.
Кроме всего прочего, это мой пламенный призыв к читательницам, кто хочет поделиться своей историей родов (иллюстрирующей, в том числе, реализацию сопутствующих прав или хотя бы чужих обязанностей).