Во-первых, зачастую исследователи абсолютизируют изучаемые источники (интервью, литературные, иные прецедентные тексты) и экстраполируют выявляемые модели, применимые к ограниченному количеству найденных случаев, на всю систему советских/современных (право)отношений, которыми является родительство и супружество.
Но это даже не главная исследовательская ошибка, а типичное академическое желание, которым мы страдаем, натягивая свои «уникальные» выводы на глобус.
Ибо, во-вторых, о каком контракте может идти речь? Если советские женщины (например, мои бабушки и мама) в здравом уме и доброй памяти не подписывали никаких договоров «работающая мать» или там «карьерно-ориентированная мать», а пахали дома и на своих работах за себя и за того парня, не имея, как правило, иного выбора, ибо им его навязали.
Более того, в-третьих, в СССР существовала реальная уголовная статья за тунеядство. И пойди не поработай на социум за рамками декретного отпуска.
Кстати, моя дорогая и отчасти родная Беларусь сохранила некие элементы государственного регулирования и ограничения «иждивенчества», в том числе матерей после семилетия детей.
А вот вовлеченным отцом можно было быть по собственному сознательному выбору. Таким вовлеченным родителем был мой папа.
Очень хорошо помню красавицу маму, ежедневно менявшую наряды, которые она могла сварганить (из неиссякаемых запасов ткани в кладовке) даже за ночь, чтобы фланировать между советскими «контрактами»:
💥работой технического переводчика в НИИАО на улице Туполева и массой домашних обязательств на Набережной Циолковского;
💥командировками (в которые меня иногда брали) в патентную библиотеку около метро Киевская и очередями (за югославской обувью на шпильке) в ГУМе.
Между тем именно наш отец в силу своего габитуса и уровня сознания был всегда рядом в ежедневной детской рутине. Я очень хорошо себя помню сидящей на его руках/плечах, как на фотке около куста магнолии в Пицунде (от садика и прогулок с качельками во дворе, ягодками-цветочками в летнем и на лыжах в зимнем лесу, до кружков и поездок по самым клевым ландшафтам, которые запечатлела моя память).
И только став матерью, я поняла, что именно «контракт» «вовлеченного отца» реально является свободным выбором мужчины.
А вот у женщины-матери, кажется, выбора «контракта» все еще нет и вряд ли предвидится, как только она ступит на этот
Однако есть исследовательская метафора, используемая без кавычек и всерьёз, не предполагающая индивидуального автономного выбора, которую применяют учёные, чтобы показать гендерное неравенство и дискриминацию при воспитании детей, распределении домашних и рабочих обязанностей.
У меня всегда один и тот же вопрос исследователям: когда вы используете переводные или близкие концепты (типа, общественный или гендерный договор, чтоб его) применительно к нашим реалиям, вы, вероятно, так доверяете пантеону великих основателей ваших дисциплин и полагаете, что эта вера способна оправдать нашу дисциплинарную провинциальность? (если что, отсылаю вас к Михаилу Соколову и Кириллу Титаеву как авторам дихотомии «провинциальный-туземный».)
Или эта вера может отменить действие советского или российского уголовного кодексов? Или позволит забыть этнографические примеры и протест из жизни наших же собственных семей? Или скроет гендерное беспокойство наконец? (под впечатлением массовой рецепции Джудит Б по любому поводу на территориях нескольких универов).
Теперь собственно представлю текст, к которому я написала гневную подводку. Однако минутка междисциплинарной критики концептов затянулась, покусилась на провинциальные и туземные академические габитусы и потом иссякла. Самый яд я почти исчерпала, его сформулировав.