Его пальцы впились в мои плечи, сжимая их до боли, словно он боялся, что я растворюсь в воздухе, если он хоть на мгновение ослабит хватку. В этом поцелуе не было места словам, только чистое, оголенное признание, от которого внутри всё перевернулось. Он целовал меня так, будто пытался выжечь из моей памяти все сомнения, все наши ссоры и ту пропасть, что росла между нами последние недели.

Я чувствовала, как тяжело и прерывисто он дышит, как его грудь вздымается в такт моей собственной, сбившейся с ритма. В его действиях сквозила отчаянная потребность быть услышанным, достучаться до меня через этот хаос эмоций. Я хотела отстраниться, чтобы вдохнуть, чтобы хоть что-то сказать в ответ, но он лишь прижал меня еще плотнее, не оставляя ни единого шанса на побег.

Его губы, сухие и горячие, на мгновение замерли, и я почувствовала, как он прижался своим лбом к моему. Мы оба тяжело ловили ртом воздух, глядя друг другу в глаза, в которых еще плясали отголоски недавней ярости, постепенно сменяясь чем-то пугающе глубоким и беззащитным. Тишина, нависшая в комнате, казалась теперь оглушительной, и в этой тишине я наконец осознала: он не просто кричал — он сгорал, и я была единственной, кто мог либо потушить этот пожар, либо сгореть вместе с ним.


— Что..? — я тяжело дышала, упираясь руками в колени. В ушах звенело, а перед глазами всё плыло. — Что ты сказал? Демин, ты сейчас серьезно?

Он стоял напротив, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Его дыхание было таким же сбивчивым, как у меня.

— Люблю тебя, сука! — рявкнул он, глядя мне прямо в глаза. — Всегда любил. Достаточно ясно?

Я выпрямилась, чувствуя, как по щекам катятся слезы — не от боли, а от какого-то дикого облегчения. Вся эта игра в «незнакомцев» наконец-то закончилась.

— Я тебя тоже, — ответила я, делая шаг навстречу. — Идиот.

Эти слова, сорвавшиеся с моих губ, повисли в воздухе тяжелым, почти осязаемым грузом. Демин замер, словно я ударила его под дых. Вся его ярость, вся эта напускная жесткость, с которой он только что выплевывал признание, мгновенно испарились, оставив после себя лишь пугающую, обнаженную уязвимость.

Он сделал еще один шаг — неуверенный, почти робкий, — и сократил последние сантиметры между нами. Его ладонь легла мне на щеку, пальцы были ледяными, но там, где они касались кожи, разливался жар. Он смотрел на меня так, будто пытался запомнить каждую черточку лица, каждую тень, упавшую на мои глаза, словно боялся, что я — лишь мираж, порожденный его собственным отчаянием.

— Ты не представляешь, — его голос стал тише, превратившись в хриплый шепот, от которого по спине пробежала дрожь, — сколько раз я хотел это сказать. Сколько раз я прокручивал этот момент в голове, представляя, как ты пошлешь меня к черту.

Он прижался своим лбом к моему, и я наконец закрыла глаза, вдыхая его запах — смесь дорогого парфюма, табака и той самой горечи, которая всегда была его визитной карточкой. Мы оба дрожали. Это было нелепо, почти по-детски, но в этот момент мир вокруг перестал существовать. Не было больше ни ссор, ни недосказанностей, ни тех бесконечных месяцев, когда мы ходили по краю, делая вид, что нам плевать друг на друга.

— Я не пошлю, — выдохнула я, чувствуя, как его рука медленно опускается на затылок, притягивая меня ближе, вплотную. — Но если ты еще раз назовешь меня так, я тебя прибью.

Он коротко, почти болезненно усмехнулся, и я почувствовала, как его дыхание опаляет мои губы. В этом смешке было столько облегчения, что у меня внутри что-то окончательно оттаяло.

— Договорились, — прошептал он, и в его глазах, когда он снова открыл их, я увидела не просто пожар, а нечто гораздо более опасное и глубокое. — Но сначала…

Он не договорил. Его губы снова накрыли мои — требовательно, жадно, с той самой отчаянной силой, с которой люди целуются, когда понимают, что больше не могут позволить себе роскошь быть порознь. Это был не просто поцелуй, это была капитуляция. Мы оба сдались, признав поражение в войне, которую вели сами с собой слишком долго.