Он поднялся, шагнул к двери и остановился на пороге, не оборачиваясь. Она смотрела ему в спину — широкую, спокойную, — и по её лицу текли слёзы, а внутри всё сжималось и ныло, и она не понимала уже, чего хочет больше: освобождения или продолжения этой пытки.

Демин стоял у дверного проёма.
Пар клубился в ванной, как дыхание зверя, размывая силуэт Айви́ за матовым стеклом душевой кабины. Он слышал её — тихий, надрывный вздох, за которым последовал плеск. Что-то внутри него сжалось, как пружина, готовая сорваться.

— Демин…пожалуйста

Её голос прозвучал так, надрывно, жаляще.

Айви сидела на корточках, спина выгнута, вода стекала по позвонкам, собираясь в ямке над поясницей. Демин взяв дуршлаг — абсурдный, нелепый предмет в этой сцене, — направил его, тонкая струйка тёплой воды била сквозь его отверстия, распадаясь на сотню крошечных ручейков. Эти ручейки падали прямо на её раскрасневшуюся киску, и каждый касался её, как чужой язык.

Демин замер. Воздух в ванной стал плотным, как сироп.

— Ой… — выдохнула она, и это «ой» было не от неожиданности, а от узнавания. — Как приятно… мм… ещё.

Он опустился на колени, чувствуя, как кафель обжигает колени сквозь ткань брюк. Рука сама легла на её затылок, пальцы запутались в мокрых волосах. Айви чуть повернула голову, и он увидел её профиль: приоткрытые губы, ресницы, слипшиеся от пара и влаги,дорожки слез по щекам

— Помучать подошёл? , — сказала она без упрёка.

— Да.

Он улыбнулся — уголком рта, дразняще, — и чуть наклонил дуршлаг, меняя угол. Струйка воды скользнула ниже, к внутренней стороне бедра, и Айви вздрогнула всем телом.

— Можно? — спросила она..не зная на что просит разрешения.

Демин хмыкнул. Он наклонился ближе, почти касаясь губами её плеча, и направил воду туда, где её кожа была самой розовой. Айви выгнулась навстречу струе, откинув голову ему на грудь.

— Вот так… — прошептал он. — Расслабься.

Вода стучала по дну кабины, заглушая их дыхание. Демин чувствовал, как её тело дрожит — мелко, как струна, — и понимал, что этот момент висит на волоске, готовый либо оборваться, либо превратиться во что-то большее.

Он не торопился. Пусть вода решает.


— Маленькая птичка хочет кончить? — прошептал ей на ушко, кусая шею.

Его дыхание было горячим, как пар над зимней рекой, и оно оседало на её коже влажными точками. Она вздрогнула — не от холода, а от того, как глубоко этот шёпот проникал под кожу, минуя рёбра, минуя всё, чем она годами выстраивала себя.

— Я сделаю всё… всё… пожалуйста… я поняла свою ошибку… клянусь, поняла… честно, — слова падали из неё, как монеты из дырявого кармана, и она ненавидела себя за то, как они звучали — жалко, жадно, честно.

Он не торопился. Он был из тех, кто понимает: самое сладкое — это пауза перед первым глотком. Его пальцы лежали на её запястье, считая пульс, будто настраивали инструмент. Она чувствовала каждый миллиметр его ладони — шершавой, тёплой, требовательной без единого слова.

— Ошибку? — переспросил он, и в голосе было столько ленивой насмешки, что её щёки вспыхнули. — Ты думаешь, дело в ошибке? Ты пришла сюда не за прощением, птичка. Ты пришла, потому что тебе нравится, как я тебя ломаю.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что нет, что это не так, что она сильная, что она гордая. Но вместо этого её горло сжалось, и она просто кивнула — крошечно, как пойманная в силок.

Он усмехнулся. Этот звук прошёл по её позвоночнику, как по клавишам. Рука скользнула выше — по предплечью, по плечу, к затылку, и пальцы запутались в её волосах, оттягивая голову назад. Она выгнулась, открытая, беззащитная, и он посмотрел на неё так, как смотрят на что-то, что долго ждал.

— Скажи ещё раз, — потребовал он тихо, почти ласково. — Только не врёшь.

— Пожалуйста, — выдохнула она, и в этом слове было всё: её стыд, её желание, её капитуляция. — Я твоя. Делай что хочешь.