— Умоляешь, — усмехнулся он, не сбившись ни на удар. — Слышу. И что мне с этого? Ты думала, это тебя спасёт?

Тело моё изогнулось дугой, спина оторвалась от простыни. Он тут же прижал меня обратно — коленом, без усилия, как прижимают закладку к странице. Круги сменились короткими толчками, и каждый был точно там, где нужно, точно так, как нужно, — и всё же на волосок меньше, чем требовалось.

Вот в чём была пытка. Он знал моё тело лучше меня самой. Знал ту самую скорость, тот самый угол, тот самый нажим. И держал меня ровно на краю — на самой кромке, где удовольствие превращается в боль, а боль обратно в желание, и ты уже не разберёшь, чего вымаливаешь: остановки или продолжения.

— Я… я правда… я не выдержу… — всхлип вырвался из горла, мокрый, жалкий.

— Не выдержишь, — согласился он мягко, и от этой мягкости стало страшнее, чем от крика. — Никто тебя не просит выдерживать.

Большой палец надавил на горошинку, притирая её медленно, круговыми движениями — и остановился. Просто остановился. Рука замерла, всё внутри сжалось в голодную спираль, потянулось к нему, за ним, за чем угодно.

— Нет, — сказал он. — Не так быстро.

Он смотрел на меня, и в глазах его не было ни капли спешки. Он мог сидеть вот так — час, два, до утра, пока я не перестану отличать свои слёзы от пота, а мольбу от дыхания. Он был терпелив, как зима, и так же неотменим.

Я дёрнулась в его захвате. Хватка не шевельнулась.

— Скажи ещё раз, — попросил он. — Мне понравилось, как ты просишь.

И пальцы тронулись снова — тягуче, дразняще, по самому краю, обещая всё и не давая ничего.

Она была податливой глиной в его руках — вязкой, теплой, покорной. Красные веревки — не просто путы, а живые змеи, обвивавшие шею, грудь, талию, оставляя за собой борозды, которые горели сладким огнем. Каждый узел был поцелуем, каждая петля — прикосновением, и она плавилась от этой неизбежности.

— Пожалуйста…

Ее голос — хрупкий, как крылья мотылька, бился о стены комнаты, пропитанной запахом свечей, сандала и его кожи. Он не отвечал. Он был красноречив только языком, и этот язык скользил медленно, словно дегустируя редкое вино.

Хлюпающие звуки наполнили воздух — влажные, ритмичные, неприличные. Его язык кружил вокруг бугорочка, надавливал, отпускал, всасывал так, что у нее темнело в глазах. Слюна стекала по внутренней стороне бедра, и он собирал её губами, смакуя, как первый глоток после долгой засухи.

— Не… не могу… — выдохнула она, но слова рассыпались пеплом.

Он усмехнулся в самое ее лоно, и вибрация прошла сквозь тело, как электрический разряд. Кончик языка раздвинул влажные складки, надавил на вход, но не вошел — только дразнил, кружил по краю, обещая и отбирая.

Она дернулась в веревках — те натянулись, впились в кожу, вернули на место. Красные полосы на груди горели, соски затвердели, и каждое движение воздуха было пыткой.

— Умоляю…

Он отстранился всего на миллиметр — дыхание холодом коснулось разгоряченной плоти. Губы блестели, подбородок лоснился, глаза были черными, как омут.

— Ты хочешь, чтобы я позволил? — его голос — низкий, вкрадчивый, с ноткой жестокой нежности. — Или ты хочешь, чтобы я продолжал?

Он не ждал ответа. Наклонился снова, и язык нырнул глубже — в самую сердцевину, распирая нежные стенки, пробуя на вкус каждую складочку. Она выгнулась дугой, насколько позволяли путы, и из горла вырвался звук — не крик, не стон, а что-то первобытное, сорванное.

Он пил ее, как воду из родника — жадно, грязно, ненасытно. Нос уткнулся в мягкие волосы, щетина терлась о внутреннюю сторону бедер, оставляя красные следы. Он стонал в нее — вибрация передавалась каждой клетке, и это было хуже, чем прикосновение. Это было вторжение.

Веревки скрипели. Простыни под ней взмокли. Воздух стал густым, как сироп, и каждый вдох давался с трудом — в груди теснилось что-то огромное, невысказанное.

— Еще… — прошептала она, и это было уже не мольбой, а приказом.

Он поднял голову. Улыбнулся — медленно, развратно, облизывая губы.

— Еще? — переспросил он, и в этом слове было столько обещания, что у нее перехватило дыхание. — Тогда попроси как следует.