Его палец скользнул по ее бедру — легкий, как перо, но оставляющий ожог. Он ждал. Вечность ждала вместе с ним.

Он подхватил её так, будто она была трофейным кубком, а не девушкой, ещё секунду назад спорившей с ним у стены гостиной. Отязав руки, взяв её на руки, понёс в ванную комнату, поставив на кафельный пол, привязывая руки ремнём сзади. Кафель дышал холодом сквозь тонкую ткань домашних штанов — она ощутила его коленями, икры, ступни. В зеркале напротив отражалась незнакомая версия самой себя: сломанная поза, волосы дыбом, зрачки — как у кошки в темноте.

Он включил воду. Пар пополз по стенам, как живое существо, обнимая плитку, заползая под воротник её рубашки. Тёплые струи не касались её тела — только воздух вокруг становился влажным, тяжёлым, пахнущим его гелем для душа и солью.

— Скажи мне «нет», — произнёс он низко, у самого уха, и она почувствовала, как его дыхание оседает на шее, как роса на лепестке.

Она не сказала. Только повела плечом — единственное движение, которое ремень ещё позволял, — и затылком ощутила, как он отступает на шаг. Вода шумела, маскируя её сбитое дыхание. Кафель под ногами был ледяным, но липкий воздух обвивал её иначе — жарко, нагло, как чужие пальцы под одеждой.

Он вернулся. Что-то холодное прижалось к её ключице — край бокала, не металл. Капля скользнула вниз, в ложбинку, и она вздрогнула, когда он наклонился и поймал её языком. Ремень натянулся, когда она невольно попыталась податься ему навстречу. Он это заметил. Улыбнулся в её кожу.

— Ещё рано, — сказал он.

И выпрямился, оставив её стоять в облаке пара — раздетую наполовину, связанную, с горящим лицом и бьющимся где-то в горле пульсом. Вода продолжала литься, отражаясь в кафеле длинными бликами, а он стоял позади, наблюдая, как влага оседает на её ресницах.

Он ждал. Она молчала. Пар медленно оседал. Прокатывая мурашки от холодного кафеля .

— Ммм ххмм ну пожалуйста не надо так… что я сделала? В чём провинилась, почему ты скучаешь меня? Я хочу кончить, пожалуйста, умоляю…

Её голос дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. Колени впивались в холодный кафель ванной, а запястья, стянутые его ремнём, ныли от каждого рывка. Она смотрела на него снизу вверх — мокрые пряди прилипли ко лбу, по щекам размазалась тушь, и в глазах стояла та самая смесь стыда и голода, которая всегда заводила его сильнее любых ласк.

— Нет, — отрезал он, и это короткое слово упало в тишину, как камень в стоячую воду. Он сидел на бортике ванны, расслабленный, почти ленивый, но за этим спокойствием пряталась стальная решимость. — Тебе же было грязно ходить с моей спермой. Хотела мыться — тогда терпи наказание за непослушание.

Она всхлипнула, и звук этот прозвучал жалко, по-детски. Ещё утром он кончил ей между ног, велел не смывать — чувствовать, как его семя медленно стекает по внутренней стороне бедра, пачкает тонкую ткань белья. Она послушалась. Полдня сидела стиснув зубы, ловя собственный запах и краснея.


— Я думала, ты не настолько жестокий, — прошептала она, и это признание прозвучало почти как мольба.

— Я всё знаю, даже об твоих мыслях, — он наклонился, поймал её подбородок большим и указательным пальцами, заставил смотреть прямо. — В этом и беда. Теперь ты будешь стоять здесь, на коленях, руки за спиной, и ждать, пока я решу, что ты достаточно прощена. Без моих пальцев. Без моего рта. Без моего члена. Просто ждать.

Она дёрнулась — инстинктивно, всем телом, — но ремень только туже врезался в кожу. Голод пульсировал между бёдер, ритмичный, настойчивый, почти болезненный. Каждая секунда растягивалась, как карамель, и она чувствовала, как из глубины поднимается отчаянная, животная потребность — не просто кончить, а получить разрешение.

— Сколько? — выдохнула она. — Сколько мне ждать?

Он усмехнулся, провёл большим пальцем по её нижней губе — медленно, дразняще, — и убрал руку.

— Столько, сколько нужно, чтобы ты запомнила: моё — значит моё. Включая тебя.