𝐏𝐀𝐔𝐓𝐈𝐍𝐀 𝐊𝐎𝐍𝐓𝐑𝐎𝐋𝐘𝐀

𝐀𝐲𝐯𝐢 𝐕𝐢𝐧𝐢𝐚𝐥

Прошло ровно два года, семь дней и четыре часа. Время, которое застыло в одной точке, превратившись в бесконечную петлю.

С того самого дня я добровольно вычеркнула себя из мира людей. Никаких новых лиц, никаких случайных встреч, никаких попыток впустить кого-то в свою жизнь. Я поставила на себе клеймо, которое не дает мне права даже на простое человеческое общение. Зачем? Чтобы снова стать причиной чьей-то боли? Чтобы разрушить еще одну судьбу? Я не имею на это права.

Смерть Авиана легла на мои плечи бетонной плитой. Это не просто скорбь, это удушающее, липкое чувство вины, которое не отпускает ни на секунду. Каждый раз, когда я прохожу мимо зеркала, я вижу не свое отражение, а вспышки того дня. Кровь. Тот самый крик. И мой собственный детский, надрывный плач, который эхом отдается в ушах.

С тех пор я дала себе жесткий обет: больше никаких слез. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Я заперла эту дверь наглухо, боясь, что если позволю себе хотя бы одну каплю, то захлебнусь в этом океане горя.

«Убийца... Демин... Убийца... Ненавижу».

Эти слова — мой ежедневный приговор. Они обрушиваются на меня с пугающей регулярностью, как будто кто-то невидимый специально напоминает мне, кто я есть на самом деле.

Я пыталась говорить с психологами, но все эти сеансы кажутся бессмысленными. Я просто сижу, уставившись в одну точку на стене, и пропускаю их слова мимо ушей. Они пытаются «проработать» мою травму, но как можно проработать то, что стало твоей кожей? Они говорят о прощении, а я слышу только шум. В моей голове слишком громко звучит мой собственный приговор, и никакой специалист не в силах его заглушить.

Иногда мне кажется, что я — это просто оболочка, внутри которой заперт тот самый день. Время для меня не течет, оно лишь наслаивается, превращаясь в плотный, непроницаемый кокон. Я научилась имитировать жизнь: ходить в магазин, оплачивать счета, смотреть в глаза кассирам, не видя их лиц. Я стала мастером невидимости, призраком в собственном теле.

Но стоит наступить ночи, как тишина в квартире начинает вибрировать. Она становится осязаемой, почти физической. В этой тишине голос Авиана звучит отчетливее, чем когда-либо. Он не обвиняет — в этом-то и заключается самая страшная пытка. Он просто молчит, и в этом молчании — бесконечный укор, который ранит больнее любых слов.

Я смотрю на свои руки. Они кажутся чужими. Иногда мне хочется стереть с них кожу, отмыть то, что невозможно отмыть, но я знаю: это не поможет. Вина — это не внешнее пятно, это яд, который уже давно растворился в моей крови. Я стала своим собственным тюремщиком, и камера, в которой я сижу, построена из моих же запретов.

Иногда, в моменты особой слабости, когда сознание мутнеет от усталости, мне чудится, что я слышу шаги за дверью. Кто-то пытается войти, кто-то пытается достучаться до той Айви, которая существовала до того, как мир окрасился в багровый. Но я лишь крепче сжимаю зубы, чувствуя, как челюсти сводит от напряжения. Я не открою. Я не имею права на свет, на тепло, на случайную улыбку прохожего.

Моя жизнь — это бесконечный акт самобичевания, возведенный в ранг религии. Я боюсь даже не самой смерти, а того, что там, за чертой, мне придется встретиться с ним снова. И что я скажу? «Прости»? Это слово кажется мне таким ничтожным, таким пустым, что язык не поворачивается его произнести.

Я продолжаю существовать в этом вакууме, считая секунды, которые превращаются в годы. Два года, семь дней, четыре часа... и сколько бы их ни было впереди, я знаю одно: я никогда не выйду из этой комнаты. Я никогда не позволю себе быть счастливой, потому что счастье для меня — это предательство. Предательство памяти Авиана. Предательство той боли, которая единственная осталась у меня от него.

Я закрываю глаза, но тьма не приносит облегчения. Она лишь подсвечивает те самые кадры, которые я пытаюсь выжечь из памяти. Кровь. Крик. Мой плач. И тишина, которая последовала за этим. Тишина, в которой я живу до сих пор, добровольно лишив себя права на голос, на слезы, на искупление.