метонимический киоск

искусство моллюсков

предположительно танец, своими каллиграфическими следами играющий, или, скорее, подтрунивающий над базовой человеческой парейдолией, а своей неутомимостью и разнообразием па вызывающий зависть преимущественно сидящих

завтра поеду на фестиваль в деревню в новгородской области. фестиваль делает талантливый петербургский куратор роман круглов. тема — воздух, что очень в строчку: вчера, во время спектакулярного красноапельсинового затмения, из меня и других наблюдателей, кого в мотоциклетном шлеме, кого в сварочной маске, ветром выдуло, я надеюсь, 80% человеческой дури, а также призрачные надежды на возможности как проективные, так и предсказательные.

в конце концов, нужно не надеяться, а стратегически играть в надежду — то есть быть немножко воздуханом

haru (1996)
еще один волнительный, волшебный фильм о переписке — короткого периода ранней цифровой чувствительности, в которой согласовывались разные скорости и задержки, а поиск синхронизации сам по себе был приключением, страшным и желанным

Мы, дядя Ваня, проживем длинный-длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить и снова ставить VPN-ны, какие пошлет нам судьба; будем придумывать конференции, лекции и круглые столы, не зная покоя, а когда наступит наш час, мы покорно умрем и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами, и GPT-чат покажет нам жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешнюю немоту оглянемся с умилением, с улыбкой — и отдохнем. Мы услышим русский язык ангелов, мы увидим все наше небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь наполнится смыслом, правдой и красотой. (Вытирает ему платком слезы.) Бедный, бедный дядя Ваня, ты плачешь… (Сквозь слезы.) Ты прорывался сквозь это невнятное молчание, изобретал особенный язык, но погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнем… (Обнимает его.) Мы отдохнем!

Нет в мире ничего шуточного, я это знаю лучше всех, потому я ⟨легкомыслен⟩. А все легкомысленные — замкнуты, зато и свирепы.

с большим трудом читаю дневники в. ерофеева, потому что плачу от хохота, а от слез, бывает, икаю

на фото — выпавшая на эту лекцию карта Луны (без шуток... спасибо Маше и Саше за пьемонтскую колоду, которая радует меня своей красотой и соблазняет лестью)

собаки на ней, я думаю, как раз поют, как у Кафки в его рассказе — пробуждая жажду познания у зачарованного пением пса, а здесь, вероятно, рака. или, словами Алехандро Ходоровски, производящего прямую речь от лица этой карты: «…я была бесконечной вогнутостью, открытым ртом, содержащим в себе всю жажду мира, безграничным влагалищем, которое стало общим вдохом».

надеюсь, демонстрируемое в полюбившихся мне работах пение в нас всех, собаках, раках, русалках, пробудит жажду — благо мы будем в двух шагах от Волги

для вас, сирены, русалочки!

в завершение летнего водного (зодиакально) сезона, 21 июля, прочту в Самаре лекцию о песне в искусстве

говорить мы будем о том, как нечто столь общечеловеческое, мощное и трогающее душу, как песня, ангажируется растерявшим всякую живительную силу современным искусством. пытается ли искусство примазаться к ее ритуальному эффекту? коллективизирующей мощи? хитро задействовать ее приковывающие внимание свойства? может быть, оно как-то по особенному задействует ее аффективный потенциал?.. а может оно дает нам какое-то новое понимание песни — в ее исторической, социальной, культурной расположенности? есть ли в этом смысл, если уже даже попса страдает, как это назвала Аньес Геро, гипермнезией (кризисом постоянного самонаблюдения и саморефлексии?). на наш взгляд, искусство давно тянется в хвосте поп-культуры — и все же совсем не странным образом мы уходим окрыленные, наслушавшись поющих, скажем, пней — или хотим досмотреть до конца на биеннале полуторачасовой фильм-клип вьетнамского художника о непростой истории его семьи... может, нам уже нет и смысла говорить об искусстве, а только о любопытстве, которое для своего расширения обращается как к идущим из древности, так и современным, привычным или совсем новым, режимам производства смысла, чудесным образом высекая из их комбинации образцы глубоко чувственного проживания десятков рассинхронизированных времен…

говоря о комплексе Офелии, Башляр считает воду “женской смертью в слезах”, “союз Луны с реками и морями” — под “комплексом” он имеет в виду поэтический сгусток помешательства, грез, меланхолии ночи и отчаяния. все это, положим, так, но топится она и потому, на мой взгляд, что песен без воды нет, голоса без воды у нее нет. здесь мне кажется уместной трактовка этого комплекса у Томаса Пламмера, “комплекса” уже в смысле психологическом, используемом позже для раскрытия пламмеровской педагогической задачи. имеется в виду, что у Офелии по ходу действия нет никакого собственного ни внутреннего, ни озвучаемого голоса. она “не знает что и думать” (на что Полоний говорит ей: “Я научу. Вы все еще ребенок”). тогда, получается, вода, река — вариант символического обретения голоса, пускай в виде предсмертной песни. [конечно, культуре сложно смириться с таким девичьим единством, поэтому оно либо распадается в смерти, либо гибелью угрожает (сирены)]

очень вам советую чехословацкую “русалочку” того же 1976 года: в отличие от упомянутой выше, в которой морских сцен почти нет, большая часть здесь посвящена жизни под водой; в принципе, можно смотреть только ее. здесь действительно важен голос и звук: волна крутится как пластинка, глубина моря меряется колокольнями, русалочки играют в жемчуг на грустную песню, долго, почти невыносимо долго хихикая и хныкая, — и их песни очень красивые.

да и русалочка там другая — она идет на смерть в общем-то не от страсти к смазливому юноше, а потому что ей всё интересно; потому что чтобы утолить любопытство, ей нужно прожить две жизни. думаю, в конечном счете успешно: русалочку и принцессу играют как две капли воды похожие сестры, с похожими голосами