METAXY

Футуристический режим воображения весь пронизан определённой некрофилией, поскольку в нём нет места природе. Ведь природа непосредственно воплощает древность. Цветущая груша цвела и две тысячи лет назад. И в нашем детстве. И каждый год в ней что-то меняется: одни ветки отмирают, другие вырастают, появляются и исчезают гнёзда, паразиты, новые паттерны лишайника. Будущее дерева полностью определено прошлым, дерево не нуждается в телеологии, в преображении. Оно и так есть совершенный Бог, обнаруживаемый в самой конкретной своей форме. Он не сокрыт пеленой, его не надо видеть иначе, поскольку наши ограниченные восприятия, наши органы чувств -- только элементы ассамбляжа божественного самосозерцания.

Если бритвенное лезвие ржавеет, на стене появляется плесень, в углу комнаты прорастает и скругляет прямые линии мох, следует, наоборот, радоваться, что с микробами и грибком в дом вселяется жизнь, и мы впервые, как никогда осознанно, становимся свидетелями архитектурных изменений, которые могут научить нас многому <...> Для спасения функциональной архитектуры от морального краха нужно заразить чистые стеклянные стены и ровные бетонные поверхности продуктами разложения, чтобы развился плесневый грибок. Пришло время промышленности осознать свою главную миссию, и это — творческое заплесневение!
Теперь задача промышленности — внушить специалистам, инженерам и докторам чувство моральной ответственности по отношению к заплесневению.
Это чувство моральной ответственности по отношению к творческому заплесневению и критической атмосферной эрозии должно быть закреплено в законе об образовании.

Фриденсрайх Хундертвассер

Марк Фишер впал в отчаяние, поскольку оставался в парадигме линейного авраамического времени. Никакого будущего нет, как и прошлого.
С точки зрения Нагарджуны, прошлое, будущее и настоящее не обладают самостоятельной сущностью, поскольку не имеют собственной природы (шуньята). Прошлое уже прекратилось и потому не существует; будущее ещё не возникло и потому также не существует; настоящее же не может быть помыслено независимо от прошлого и будущего, поскольку оно определяется именно через отношение к ним. Если же нет реально существующих прошлого и будущего, то не может быть и реального настоящего, которое располагалось бы между ними. Время, таким образом, оказывается не потоком самостоятельно существующих моментов, а условным обозначением, лишённым онтологической самостоятельности. Отсюда следует вывод, сформулированный Нагарджуной в «Муламадхьямака-карике»: тот, кто рассматривает прошлое, будущее и настоящее как реальные, не постигает истины, ибо время пусто, как и все прочие феномены.
Фишер рассматривал утрату линейного исторического сознания в качестве катастрофы, а мы слушаем Caretaker с удовольствием, без всякого страха и чувства плесени (и кто сказал, что плесень не может приносить ещё радость и эйфорию?), исследуя иные, подлинные тропинки к свободе, оставшиеся открытыми. Это не значит, что у нас нет идеала. Но идеал может быть основан на простом устранении лишнего. Именно такой принцип был у Генри Торо, когда он строил свой дом. Дело не в том, что в мире чего-то не хватает, дело в том, что мир замусорен лишним. Следовало бы просто вымести всю эту избыточную дрянь, основанную на омерзительно разросшихся иллюзиях и желаниях.

Публикуем замечательный текст политолога Ильи Матвеева о возможности альтернативного пути развития технологий, об опасностях ИИ и зелёном курсе. https://metaxy.su/matveev

Эмерсон, Торо и Уитмен находились под глубоким влиянием индийских мистических недуалистических традиций, что особенно наглядно во встречах Эмерсона и Торо с ранними переводами «Бхагавад‑гиты» и влиянии нетрадиционной адвайта‑веданты на этих американских трансценденталистов. Это историческое влияние действует тоже мягко, вкупе с обобщёнными идеями, которые являются усвоенными, привычными элементами индийского мировоззрения, — ощутимым индийским духом, просачивающимся в установки этих дальновидных американцев XIX века.

Земная поэзия Уитмена заменяет личный теизм хвалой божественному во всей жизни, указывая на божественность даже мельчайшей травинки, «груды камней» и «коричневых муравьёв» в «Песне о себе». Удивительно ли с нашей точки зрения XXI века видеть подобную хвалу божественному в самой материальности жизни в ведическом «Шри Рудра‑прашна‑намакам», где поэт зрит божественное повсюду как тысячи образов Рудры, обнаруживаемого в деревьях, — разноцветного, синегорлого, красного и жёлтого, цвета молодой травы, — находимого в пище, в листьях, в том, что люди пьют, — этого божества, обнаруживаемого как правителя разбойников: тех, у кого есть колчаны со стрелами, и тех, у кого их нет; тех, кто крадёт с обычным обманом, и тех, кто использует великий обман для кражи; тех, у кого длинные спутанные волосы, и тех, чьи головы обриты; в растительности, которая высохла, и той, что зелена; в колодцах и ямах в земле — там, где есть дождь, и где нет дождя.

Стилистически эти хвалы обнаруживают сходство, общую практику пространного именования разнообразия жизни в её красоте и её изнанке. Безусловно, Уитмен никогда не имел доступа к этому ведическому тексту. Тем не менее мы видим аналогичную идеологическую ориентацию, воспринимающую весь опыт как божественное выражение. В то время как для индийских традиций, возникавших на ранних ведических этапах, это привычно, земной панпсихический трансцендентный теизм Уитмена был новаторским для контекста XIX века.

Что нам делать с этими сходствами? Для наших целей здесь особенно важно заметить, что недуалистические, панпсихические и, в случае Абхинавагупты, панентеистические направления Индии склонны размывать теизм. Они размывают его до такой степени, что он уже вовсе не похож на знакомый нам западный теизм. Эти направления размывают свой теизм настолько эффективно, что хорошо сочетаются с атеизмом Нового материализма.

Действительно, можно обнаружить, что этот феномен действует более широко в нашей современной, находящейся под влиянием науки культуре, как блестяще проследил Джеффри Крипал. И почему они так хорошо сочетаются? Несмотря на то что эти недуалистические индийские доктрины разнятся в понимании онтологии и статуса материи в зависимости от конкретной традиции, их недуалистические аппроксимации материи всё же склонны предлагать модели, которые не являются столь внутренне укоренёнными — то есть не столь застрявшими в наследии западного теизма внутри материализма XX века: бинарности духа и инертного тела.

Лорилай Бирнацки

Перевод INSI https://t.me/invasion_post

Cosmoscow 

Cosmoscow — международная ярмарка современного искусства.

⠀
В этой заметке Джорджо Агамбен вторит идеям Латура о формировании Dingpolitik или, иначе, объектно-ориентированной политики, должной представлять из себя набор задач, позволяющих обеспечить «постепенную композицию общего мира», пригодного для хорошей жизни всех населяющих его агентов (отсюда его «композиционизм» — теоретическая программа, несущая в себе модель перестройки господствующего мировоззрения Модерна). Для более подробного ознакомления с этими идеями отсылаем к прекрасной статье Ивана Наумова «На пути к общему миру: композиционизм Бруно Латура как средство преодоления климатического кризиса» и нашей заметке-рецензии на книгу Латура «Где приземлиться?».

Также стоит сказать, что на роль «мудрецов», о которых пишет Агамбен, со стороны исламских стран могут претендовать учёные, не утратившие связь с традиционной исламской космологией (как она показана на примерах Мухйиддина ибн аль-'Араби и Бадиуззамана Саида Нурси) и этикой, учитывающей значимость и интересы всех земных, как человеческих, так и нечеловеческих. Те учёные, за которых «всё живое на небесах и на земле, даже муравьи в своих норах и рыбы, просят благословения», ведь посредством него сохраняются и передаются установления Аллаха, требующие учёта и соблюдений прав (хакк) всех творений.

Если наша мысль управляется способностью воображения, то устраняется всякий гносеологический идеализм, не только бытие, идея, вещь в себе, но и полагаемый в качестве независимого от них мир эмпирических реалий. А он покоится на фикциях. В таком случае не существует ни «истинного» мира, который остается закрытым для нашего познания, ни некоего познаваемого мира, зависимого от «истинного». Кто упустил это из виду, тот ничего не понял в мысли Ницше, тот вообще не знает, к чему он стремится, тот наощупь пробирается через его мысли, тот лишь шарит вокруг в поисках исторических и психологических конъюнктур. Ницше отрицает не только «истинный» мир, на который направлено все внимание идеализма; он отрицает и мир явлений, в той мере, в какой он принадлежит к этому «истинному» миру И зависит от него. За этим скрывается не простая нападка на трансценденцию, как думают некоторые, а нечто большее. Предположим, что кто-нибудь отрицает потусторонний мир, просто вычеркивает его, чтобы обустроиться здесь, в мире посюстороннем. С этим предприятием мы сталкиваемся часто, однако оно обречено на неуспех. Ибо я не могу вычеркнуть мир потусторонний, не вычеркивая тем же самым жестом и мира посюстороннего, который зависит от первого и уже перестает быть определенным местом, в котором можно обустроиться. Я могу вычеркнуть сразу два мира, то есть я должен создать новый мир. Я не могу уничтожить пространственные отношения между правым и левым, между верхом и низом, между востоком и западом, не устраняя и прочих определений. Что это значит в данном случае? Во-первых, то, что все познаваемое измыслено, сочинено, создано, выдумано нами, что существует лишь способность воображения и что мир представляется нам таким, каким он создается способностью воображения, что это наш мир, единственный мир, какой вызывает у нас интерес. Мы сами рождаем и творим мир. Этот измысленный, сочиненный, выдуманный мир уже не требует никакого «истинного» мира; ему не нужен и мир эмпирической действительности, зависимый от «истинного» мира, или, как сказали бы брахманы, ему не нужно то, что не есть сияющий Брахма. Мысль идет от эмпирической и идеалистической действительности к воображаемой. Ницше с огромным облегчением констатирует, что все это отменяется, с дуализмом покончено. Как же обстоит дело с самой проблемой истины? Истин веры, которые состоят в полагании-чего-то истинным, не существует; не существует и логических истин. Существует только способность воображения. Способность воображения занимает место веры. Человек есть то, что он способен вообразить себе. Сверхчеловек – это человек высочайшей, сильнейшей, утонченнейшей способности воображения.

Мэри Оливер

КАК Я ХОЖУ В ЛЕСА

Обычно я хожу в леса одна, и не зову с собой никого
из друзей, все они такие улыбчивые и разговорчивые,
а это мне не подходит.

Я правда не хочу, чтобы кто-то увидел, как я говорю с пересмешниками
или обнимаю старый черный дуб. У меня свой способ
молиться, как у вас, без сомнения, свой.

А ещё, когда я одна, я могу стать невидимой. Могу сидеть
на вершине дюны неподвижно, как поросль дикой травы,
пока лисы не пробегут мимо, без внимания. Могу услышать почти
неразличимое пение роз.

Если вы когда-то ходили со мной в леса, наверное, я люблю
вас очень сильно.