Что еще я делаю последние две недели днем и ночью, в транспорте, во время прогулок с собакой, пока семья еще спит — или уже отправилась ко сну?

Смотрю сериал «Безумцы».

Уж и не помню, когда последний раз испытывал столько чувств (большей частью, отвращение) от какого-нибудь аудиовизуального произведения.

Мне так омерзительны буквально все мужские персонажи на экране (в первую очередь — главный герой), мне физически больно от тех выборов, которые, под влиянием жизни с ними, совершают женщины-героини.

И все же я смотрю и смотрю.

Вот добрел до начала шестого сезона, чтобы чуть перевести дух.

То, что я испытываю, — огромный клубок очень противоречивых чувств.

Я вижу параллели со своим кругом (особенно двадцатилетней давности, когда я впервые попал в мир журналистики, кино и шоу-бизнеса, а «Безумцы» появились на свет). С самим собой.

Я был на таких же совещаниях. Слушал, а порой и воспроизводил, такие же речи. Видел, как так же поступали со своими женщинами старшие коллеги. И мечтал однажды последовать их примеру.

И вот я смотрю на это в «Безумцах» и не могу отделаться от тошноты.

А когда происходящее на экране начинает усложняться и к каждому герою, совершающему чудовищные, на грани с психопатией, поступки, прибавляется эпизод, где он не столько раскаивается, сколько признается в несчастье и пустоте внутри, становится только хуже.

Как будто меня буквально заставляют всех этих монстров понять и простить.

При этом бунт против содержания неизменно вступает в конфликт с восторгом от формы.

То, как сериал от безупречной стилизации первых четырех сезонов в пятом (после трехлетнего перерыва) вдруг делает гигантский скачок в современность. Буквально изобретая себя заново. Камера из пленочной превращается в цифровую. Серии становятся упругими, события — частыми и непредсказуемыми. Интонация — абсурдной, колючей, захлебывающейся не от пьянства и жалости к себе, а от чёрной иронии и клаустрофобичности самого этого притворного мира, где самые несчастные люди на земле в промышленных масштабах производят счастье на продажу.

Я вижу, как какие-то сцены могли бы вполне себе стать прообразом всех каннских и оскаровских достижений Рубена Остлунда. Или как в начале 6 сезона меланхоличный Дон Дрейпер, не произнося ни слова за первые семь минут на побережье во время отпуска на Гавайях, дает дорогу сразу всем будущим сезонам «Белого лотоса».

И вперемешку с отвращением меня душит гигантская зависть — чужой свободе и среде, где такое возможно.

Иногда ее так много, что она буквально сводит меня с ума.