КАК РУССКИЕ ПОЭТЫ-ЭМИГРАНТЫ ПОМОГАЮТ ПОНЯТЬ СОВРЕМЕННЫЙ МИРЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КУДА СПРАВЛЯЛ НУЖДУ ГУЛЛИВЕР? БОРИС БОЖНЕВ, АБЪЕКТ И РОЖДЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОЙ УБОРНОЙВ 1920-х годах молодой поэт Борис Борисович Божнев сыскал дурную славу в русско-парижских богемных кругах. И узнал он в рецензиях на свое творчество много интересного:
«липкое, противное мелкоблудие», «писсуарная поэзия», «истерический выкрик» и т.д.
Действительно, строгие нравы эмигрантского сообщества были попраны. Божнев то «ангелом беременел», то «в мужской коробке вдыхал запах лета и мочи». Порой появлялось совсем немыслимо-травестийное:
«есть девушки, как в сединах вдовцы,
и юноши, как в черных платьях вдовы,
о, девушку взять в нежные отцы,
о, юношу назвать сестрой суровой»
Особое место в стихотворном мире Божнева занимает то, что сейчас бы стыдливо назвали «туалетной темой». Лирический герой «обмирает в уборной», прислонясь к стене; «утренний прозрачный гной» – видимо, из реки Сены – «отравляет обонянье»; его «звучную струю» скрывают деревья густого сада; стихи он пишет «при свете писсуара», после чего выходит на мостовую и наблюдает, как лошадь роняет «лепестки навозной розы». Попросту: жизнь – говно (буквально и в переносном), остается:
Вниз по мачехе, по Сене,
плыть под дождиком осенним…
Но как случилось, что
нечистотное стало одним из центральных, не побоюсь этого слова, персонажем божневской лирики? Является ли это личным фетишем утверждать не возьмусь, да и чужая душа (особенно поэта) – потемки. Но и сводить это к пустой тиняковской провокации – однобоко, так как Борис Борисович рискнул шагнуть (или наступить) на территорию вытесненного,
абъектного, и именно в том формате, который обычно поэзии строго противопоказан.
Те самые парижские писсуары, в которых Борис Божнев являл миру свое творчество, назывались «Колонны Рамбюто» в честь графа, по чьей инициативе они и украсили парижские улицы. И это стало одним из первый шагов к превращению столицы в чистый город.
Стоит помнить, что нечистоты были с человеком на протяжении всей истории. Сейчас, пользуясь современной канализацией, мы можем забыть о мерзости нашего тела, вытеснить то, что напоминает нам – мы животные, мы смертны. Но раньше – и это не в средневековье, а вплоть до конца 19 века – дела обстояли иначе. Водопровод и уборная дома – привелегия богатых. Переполненные выгребные ямы во дворах, сточные воды стекают в реки, из которых потом набирают воду, везде блохи, крысы и вши; в общем – загляденье.
Вышеперечисленное превратности городской жизни прошлого вряд ли вызвало у вас приступы эстетического восторга. Но почему? Это, в конце концов, простая биология.
Психоаналитик Юлия Кристева объясняла нашу брезгливость так: человеческому субъекту жизненно необходимо жесткое разграничение – вот я, вот внешний мир (не я). Отходы (гной, моча, менструация) – это субстанция-оборотень, которая была
человеком, но отделилась от него, тем самым ломая хрупкий ментальный барьер. Выделения – это постоянное напоминание об энтропии – нескончаемом процессе умирания, гниения внутри нас. Проще говоря – это смерть в жидком агрегатном состоянии выходит из живой оболочки.
А человек боится смерти. Вся культура – ритуальная попытка забыть о ней. Поэтому человеку (а тем более поэту) приказано вытеснить все связанное с ее физическим воплощением. А не писать стихов об этом.
Борис Божнев приехал в Париж временем переходного периода санитарных норм: город уже не воняет (пованивает), водопровод проведен в большинство домов (но последние этажи – обиталище слуг и рабочих – все еще живет по закону выгребной ямы), в городе строят общественные бани. Уборная становится общественным пространством, наравне с площадью, кабаком или банком, где люди знакомятся, общаются и пишут стихи. И это появление уборной в психике массового человека отражено в поэтических экспериментах Божнева.
Разумеется, Божнев не ограничивается поэтическим исследованием мочеиспускания, его репертуар полон душещипательными эмигрантскими элегиями (а многие рифмы до сих пор звучат свежо). Но старый охотник знает, где добыча:
О, русский Свифт… Я слабый Гулливер…
Меж лилипутов ― в суете и гаме ―
Ползет трамвай и зеленеет сквер…
И я боюсь в толпу ступить ногами…
Но где мой друг и где моя постель ―
Во мне огромны нежность и усталость…
И я шагнул… чрез Сену… сквозь метель…
Страна гигантов ― ты Россией стала…
На первый взгляд – дежурная белоэмигрантская тоска. Русский Джонатан Свифт
(видимо, Ленин) устроил кораблекрушение-революцию и послал Божнева-Гулливера грустить во Францию-Лилипутию. Однако вспомним роман детальнее. Одним из прегрешений Гулливера против королевского двора лилипутов было, внимание,
мочеиспускание на дворец. Выходка не хулиганская, а пожаротушительная.
Поэтому и Гулливер-Божнев
слабый – ориджинал Гулливер справлял нужду на дворцы. А нашего только на колонны Рамбюто хватает.
Сейчас уборная есть в каждом заведении, заправке, квартире и даже деревенском доме. В Париже работают автоматические туалеты Sanisettes (в том числе оборудованные для инвалидов), в Москве платные уборные открываются на станциях метро, премия «Оскар» в номинации «Лучших международный фильм» присуждается «Идеальным дням», главный герой которых – уборщик общественных туалетов из Токио. Природа (титаническими усилиями) настолько очищается, что недавно парижские власти сняли столетний запрет на купание в Сене. Действовал он с 1923 года. Именно в этом году Божнев написал свое знаменитое:
Вниз по мачехе, по Сене,
плыть под солнышком осенним,
вниз по мачехе, по Сене,
плыть и плыть до воскресений…
Тогда читалось жутко, ибо плыл бы ты по речке, окруженный разномастными помоями. А сейчас – это как детская песенка. Чистая речка. В ней даже Макрон купался на открытие Олимпиады.
Но даже собянинские платные уборные с рукомойниками и приятно пахнущим мылом не могут избавить нас от внутреннего ужаса перед
абъектом. А Божнев не был провокатором и фетишистом – он включил свет в кабинке.
Я мою руки… И кувшин Пилата
Льет воду в чашку с белоснежным дном…
О, мучаюсь… О, ждет меня расплата..
О, вся нечистота на мне одном…
Я поднял руки, чтобы видно было ―
Опрятен и трудолюбив, и прав…
Все десять пальцев… серой кровью мыла…
Но мы чисты ― одиннадцать Варрав…
А. 
