Илья Савицкий

***
Во дворе на старой флейте
день-деньской играл флейтист,
что он знал об этом лете,
этот Шуман, этот Лист?
Перед самым первым снегом
он окончил свой рассказ,
выпил рома, к Богу сбегал,
попросил за всех за нас.
Пробудился на скамейке,
как и должно певуну,
по счастливой Маросейке
убежал в свою страну.
Ах, какой же ты везунчик,
столько слёз, и всё не зря!
Ах, какой же ты безумчик,
человек без сентября.
Что мне нищий, что мне пьяный –
небо точит остриё.
Фортепиано, фортепиано
сумасшедшее моё!

2023

Илья

#Илья

Тем временем, наша новая картина «Гармонист» вошла в шорт-лист МРКФ! В ближайшее время будут конкурсные кинопоказы.

Это отрывки из мини-поэмы. Однажды она будет выложена целиком

Баллада о старых друзьях

…
4.

Нет, сударь, умоляю, не сейчас!
Извольте, я продолжу свой рассказ.
Извольте, пусть уж сумерки в саду,
про друга, угодившего в беду.
…
На третьем курсе в девятнадцать лет
Марат оставил университет.
До этого с ним приключилось горе –
он стал играть в Букмекерской конторе.
Марат, а ты куда теперь, Марат?
Да что с тобою делается, брат?
Вперёд, Спартак, Амкар, английский Бёрнли!
И мать ему была занозой в горле,
мечтала, чтобы парень вышел в люди,
но он играл. И кость была на блюде.
И вот однажды, промотавшись в ноль,
он выбрался на первую гастроль.
И, чтоб поставить «низ» на Терек-Сочи,
он выходил из дома ближе к ночи,
на «Тотал больше» Краснодар-Урал,
он в первый раз по мелочи украл.
Он заходил в час-пик в метровагон,
глазами утыкался в телефон,
а в зеркале, которое в двери,
следил за госпожею Бовари
в несовременной шёлковой беретке,
и думал, содрогнувшись: «Птичка в клетке».
…
На станции с вывеской «Тульская»
он двинул за ней по пятам.
Зима была тусклая, тусклая,
темно было вечером там,
где ждут её дома, наверное,
где лавочка с некой шавермою.
Автобус не шёл, и она
пошла вдоль дороги одна,
не видя, что сзади пристроился поц.
Она надевала как раз аирподс
в тот, миг, когда он со спины подлетел
и резко ударил ей в шейный отдел
рукою с ключами. Раздался в ночи
отчаянный вопль. И на землю ключи
упали, а следом – её телефон.
Стоял перед нею, как вкопанный он.
…
Карета скорой помощи вопила,
вопил, как вепрь полицейский ВАЗ,
и он стоял бледней, страшней вампира.
«Убийца». «Нелюдь!» «Сдохни, пидорас».
А та мадам пред ним уже парила,
не отводила удивлённых глаз,
всё что-то говорила, баварила,
что, к счастью не поймёт никто из нас.
Один Марат всё понял на зубок –
то не она была, в её обличии – Бог.
Наручники звенели, и дрожали
колодки, и мотор давал концерт,
но горестнее всех на всю державу
кричал Марат, сбиваясь на фальцет.
Вообще, его сокамерники были
порядочнейший арестантский люд.
Но и они его ногами били,
как только мару меченую бьют.
На весь судебный зал, покрытый лаком,
на весь этап его полуживой,
на весь тобольский и ухтинский лагерь
стоял несокрушимый, адский вой.
Он пробовал в петлю, но, что поделать –
он крика его лопался шнурок,
он вскрылся бы, но дрожь бронёй по телу
прошла, и он не чуял рук и ног.
Как прежде вопли бедного Марата,
избравшего себе кривую жизнь,
слышны порой. «Я жизнь сломал, ребята!
Добейте, умоляю!» «Отвяжись».
Лишь в пригороде города Бахмута
его истошный оборвался крик.
Но он и ныне слышится, как будто,
в ушах людей, не открывавших книг.
И в каждом доме, на родном заводе,
где плачет по погибшему родня,
сидит Марат и свой геройский орден
грызёт, ключами медными звеня.
…

2024

Баллада о старых друзьях

1.

Терпение, сударь, всё будет путём,
сходи, покури, мы сейчас подойдём,
нам джаз закоулков, витч-хаус листвы
дороже идиллии в центре Москвы.
Я помню студенткой её, только так –
гулянки, учёба, экзамены, брак,
курила потом под дождём на крыльце
в очках гиперсайз на спокойном лице.
Курила и мимо охраны плыла.
«Пошли на концерт!» Отвечала: «Дела».
«Тогда, может, сходим на выставку?»
«Не».
«А как ты относишься к этой войне?»
Её звали Саша, но что мы о ней,
подруге и музе моих худших дней,
она, забеременев, бросила вуз,
а я стал топить за Советский Союз.

2.

Спокойствие, сударь, пока что мой стих
никак не доходит до мыслей твоих,
ты позже поймёшь, в чём тут явный подвох.
Пока же отправимся в прошлое.
…
–Лёх!
Не надо, зачем ты! – твердил я ему,
когда мы по городу шли одному,
по городу, где я родился и рос,
и мать доводил до чудовищных слёз.
–Так вот, – говорил я, – зачем тебе, Лёх,
он нужен вообще? Ну и что же, что лох,
зачем обязательно бить в ебасос?
Но он игнорировал этот вопрос.
Компания спереди — трое парней,
и мы с моим Лёшей ступаем за ней.
–Эй, додики, – Лёша кричит, –Ну-ка стой!
И вот мы дерёмся с компанией с той.
И вот мы смеёмся с компанией с той
над светлой мечтой, над осенней звездой.
А после идём пить пивчанский во двор,
и он говорит, ухмыляясь, как вор:
–Куплю мотоцикл, подержанный пусть,
и в эту кирпичную стену въебусь.
–Ты что ебанутый? – ему я шепчу.
А он, отвернувшись: –Я жить не хочу.
–Подумай о маме, придурок тупой,
о бате, о брате, о всех, кто с тобой.
В ночи раздавались сирены машин.
Мы шли по двору, двое пьяных мужчин,
из круговской песни орали куплет.
Прошло с той поры восемь сумрачных лет.
Была удивительно снежная ночь,
а утром я спрашивал: –Чем-то помочь? –
у женщины той, что его родила.
«Куда ж вы так рано с поминок?»
«Дела».
…

2024

***
Кэт, давайте умрём (нам достанется лёгкая слава)
незаметно, вдвоём, в глубине заводского квартала,
между брюзглых квартир. Это будет достойная шутка.
Нас не смогут найти, что прекрасно, мой ангел, и жутко.

Кэт, давайте умрём (наши фото заметят в газете)
под косым фонарём, он поклонится нам после смерти.
Нас полезут искать по сырым подворотням и барам.
Вас любила Москва, Кэт, оставим ей вашу гитару.

Кэт, давайте умрём (нет разумней ухода со сцены).
Краской наших имён разрисуют кирпичные стены.
Нас узнает весь мир, наши копии слепят из камня.
Мы поклонимся им, ангел мой, мы в бессмертие канем.

Кэт, давайте умрём вдалеке от придуманных родин,
вновь поглубже вдохнём сырость наших пустых подворотен.
Родились же себе недурные поэт и певица
в славном городе Л. за пятнадцать км от столицы.

До свидания, Кэт. Чёрт возьми, я люблю Вас, но это
говорит Вам поэт, не советую верить поэтам.
До свидания, Кэт. Я так рад, что, ни дня не встречаясь,
среди всяческих бед мы, мой ангел, почти обвенчались.

До свидания, нас ждёт великое время открытий,
золотой декаданс, где мы снова друг друга увидим.
С досвиданьицем нас! С грустной правдой и лёгкой победой,
с вечной ясностью глаз, что бесценней всего для поэта.

2016

Илья

#Илья

Ты, пожалуйста, меня не забудь,
вот лечу я, молодой, на такси,
твой знакомый, твой ещё кто-нибудь,
лучший, что уж там, поэт пост-Руси.
Вот сижу я на корявой скамье,
вот бездомный рядом сел человек,
он подсаживался часто ко мне,
знал, что пьющих я люблю и калек.
Среди них я только был знаменит,
только с ними и глядел на листву.
Что ты, батя, я же сам инвалид,
то люблю, то проклинаю Москву,
то иду вам покупать шаурму,
то из воздуха гитару беру
и пою про то, что скоро умру,
потому что знаю, скоро умру.
Вот и осень, все оделись в пальто,
вот иду я по Арбату, как ферзь,
ты прости меня, родная, за то,
что бросал и мучил – это болезнь,
я забыл давно, как пахнут цветы,
я забыл, как затевается джаз,
и зачем нам столько неба, но ты
не забудь, как мы стояли в тот раз
в переходе, как идти к Моховой,
прям под камерами, как дураки.
И, когда мы объяснялись с тобой,
к нам бездомный подошёл без руки,
дай, сказал он, покурить, и я дал,
спой, сказал мне, про любовь, и я спел
про любовь и про колючий централ,
он растрогался и вымолвил: чел,
дай мне слово, нет, ты всё-таки дай,
что узнает про тебя вся страна,
и ушёл он, ковыляющий, вдаль,
как когда-то уходила она.
Вот лечу я, молодой, на такси,
руку высунул с окна и курю.
Чуть погромче эту песню – мерси!
Чуть потише эту правду свою.
Пусть играет этот западный блюз,
пусть недолгим остаётся наш путь.
Я не смог вернуть Советский Союз.
Ты, пожалуйста, меня не забудь.

Илья Савицкий

***
«Смотри, какой», — сказала ты.
«Красивый день», — продолжил я.
Как много в этом красоты —
свеча и музыка. «Илья,
здесь так спокойно — посмотри.
Я иногда хожу сюда.
Ты что-то хочешь? Говори».
Во всём есть, право, красота.
Иную выберем весну —
договорим, перегорим.
«Не бойся, я тебя спасу
и стану ангелом твоим».
Как много в этом красоты —
свеча, улыбочка, петля.
«Ты не умрёшь», — сказала ты.
«Ты не спасёшь», — подумал я.

2017

Илья

#Илья

Однажды в августе, под окончание лета,
умчавшись за город от раскалённых дум,
я шёл поляной, полной солнечного света,
и вдруг отчётливо услышал шум —
как царь Давид из Ветхого Завета,
колышущийся дуб под дуновением ветра,
как будто нараспев читал Псалтирь,
сияя и произрастая вширь.

И я, не знавший языка растений,
был обнесён лавиной потрясений,
что жизнь, которую я прежде выбирал,
что вещь, которую мне в сумерках играл
кузнечик на своей бесцветной лютне,
слились в один торжественный хорал,
что есть у нас ещё другие люди,
ландшафты, горы, призрачный Урал,
что знать не знали мы об этом чуде,
отыскивая в каменистой груде
себя самих, как редкий минерал.
Что есть движение рек и святотатство кедра
в Свердловске или кряжистой Перми.
О, родина, увидь меня, прими!
Открой свои божественные недра
и всё собой одной заполони.
Чтоб ум мой, жаждущий восстаний и смятений,
застав события великой толщины,
на свет величественный выбрался из терний
и осознал — теперь мы прощены!
Что руки наших предыдущих поколений
объяли нас зелёным поясом дубрав,
кольцом промышленным, углём непобедимым,
что в девятнадцать лет я был неправ,
когда кричал с трибуны голосом правдивым,
взлохматив волосы и подвернув рукав —
что мы — предатели, которых не простили,
всю жизнь потратили на службу тёмной силе,
что нет ни гор, ни рек, ни сосен, ни лугов,
что человек ещё недавно был в России,
всесильный был, красивый был и был таков.

Но, вот, при виде здешних берегов,
я понимаю, сделавшись постарше,
что всё, как прежде на своих местах —
лощины, горы, лес. Как это страшно!
Как непередаваем этот страх —
когда кругом опять зажгутся домны,
и дух людской всей мощью прорастёт —
а станет ли от этого светло мне?
Рассеется ли мрак моих забот?
Что могут минуть — минут сотни лет,
но этот край останется пригрет
лучами переменчивого солнца,
и только мой угрюмый силуэт
исчезнет, не сверкнув в туманных соснах,
но если тот, кто их такими создал,
однажды возвратится в Назарет —
мы вновь за ним потянемся вослед,
пусть будем то не мы — звенящий воздух,
пусть будет то не он — пьянящий свет.

2023

Одну я трахал на столе,
другую Лёша трахал
на кресле. Дождик был в окне.
Шёл дождик. Дождик плакал.
Моя орала, как мопед,
а лёшкина мычала.
Нам было по пятнадцать лет,
неплохо для начала.
Стихи — полнейшая туфта.
Я с тем, друзья, не спорю.
Но, что стихи. На них тогда
нам с Лёшей было похер.
Теперь мне двадцать. На столе
учебники теснятся.
Я стал поэтом в двадцать лет,
а начинал в пятнадцать.
Я презираю молодежь.
Сижу на кресле мрачный,
небритый, слушаю, как дождь
идёт в окне, и плачу.

2016

Шум

«Ideology is everywhere». На родине шум.
Приближается шум. Продолжается шум. Шум не тленен.
Шум повсюду. За печью слоняется призрак-шатун,
половицы скрипят, мыши шаркают в груде поленьев.
Десять дней и сентябрь. Всё погибнет. Отечества нет.
Всё шумит – грузовик, легковая, асфальтоукладчик.
Шум повсюду – в груди, в унитазном бачке, в простыне,
в микрофоне MC, в чреве курвы, за печью, тем паче,
не бывает частей, всё на свете едино, всё – шум.
Он твой компас, мотив, одновременно, алиби, способ
убежать от себя, от материи, твой парашют,
твой соперник и друг, твой приход и смертельная доза.
Пошумим, пошумим. Ибо присно нам в родине жить.
Пошумим, хорошо пошуметь вечерком на террасе
или утром в кафе, или днём на сиденьях машин,
или ночью, шумя, бултыхаться верхом на матрасе.
Так в колодец плюют, забывая про физику. Так
на восточных волнах в лёгкой шхуне вздыхает славянка.
Наши предки мудры. Наша Азия тонет в стихах.
Затихают умы. Только горло одно наизнанку.
Приближаю тебя, дорогое безмолвие лет,
дорогая волна, что качает славянскую шхуну.
Десять дней, и сентябрь. Всё погибнет. Отечества нет.
Прихожане сложили тела – это выгодно шуму.
Шу-шу-шу – это Бог бесконечно страдает за нас,
Шу-шу-шу – эта Дева ныряет в объятия Духа.
Боже мой, оглядись, сколько здесь рифмоплётствия глаз.
Зренье – ты не чета безупречной поэзии уха.
Значит шумом пора насладиться, без букв, без цифр,
без оттенков, без форм, без объёмов, без линий, без точек.
Даже в кладбище шум, за оградкой шумят мертвецы,
шум на плитах, в гробах, на крестах, в фотографиях. Впрочем,
пошуметь от души, тоже надо, конечно, уметь.
Пошумим, пошумим, кто сильнее, кто звонче, кто громче.
Пошумим, ну же, ну! Мало ль, сколько осталось шуметь?
Может, завтра распнут на кресте, дурака? Авва Отче!
Шу-шу-шу – будь смелей в этих не щекотливых делах.
Шу-шу-шу – не робей под большими глазищами века.
Шу-шу-шу – это он, голос смерти на всех языках.
Шу-шу-шу – человек потерял навсегда человека.
Шу-шу-шу, шу-шу-шу, шу-шу-шу. Никого, ничего.
Наша родина застлана храпом царя-лицемера.
Он теперь на коне, только нам ли бояться его?
Значит, близится шум. Ideology is everywhere.

2015

Я шёл, молодой и странный,
походкой-птицей
с улыбкой-спичкой и тенью-Анной
дорожкой-спицей.

Меня окликали лужи –
народ здесь скотский
на Достоевской, ступай-ка лучше
к Новослободской.

Я шёл и вопрос вопросил
мой ум-планету –
зачем я, собственно, Аньку бросил
(пока на лето).

Зачем же мой век-кутузка
меня захапал,
что Вильям – это Илья по-русски,
и кто мой папа.

Всё будет, я думал, так же,
ведь будет осень,
ведь всё пучком, ведь я как бы даже
её не бросил.

Другие бабы держали б обиду
и слали лесом.
А она простит – она действительно
поэтесса.

Закончился дождь, я вышел
в толпу-речушку,
пытались машины-мыши
загрызть друг дружку.

И пары ходили, пары,
и я шёл тоже.
Нет бабы, зато есть бары –
Москва поможет!

О, ты, закусивший губы
простой прохожий,
скажи мне: миленький, так не любят,
и плюнь мне в рожу.

2024

Колыбельная для Лёши

Ноги вперёд — виден народ, как с полустанка —
море гвоздик, плач не утих, начата «Талка»,
как ни кричи — днём ли, в ночи — с силой усердной:
«Серый Харон, сев на паром, будь милосердный».

Ветка дрожит, снег не лежит дольше, чем сутки —
толпы друзей, мини-газель, толстые куртки,
молча лежишь, точно сложив вдвое пространство —
страх часовых, брат мостовых, враг кантианства.

Господи, бред — в двадцать шесть лет сесть в эту лодку —
сердце, инсульт — это не суть, только отводка
глаз от того, в чью посмотреть сторону колко —
так рассуди — все ж мы, поди, здесь ненадолго.

Ветер рычит в зимней ночи, снег еле-еле
сыплется вниз, странствует близ сумрачных елей.
Бога молю, переходя слёзно на идиш,
подле тебя шею клоня — ты не увидишь.

Ветка в снегу, гости в кругу, матери плохо,
мало листвы, нету Москвы — чушь, не эпоха.
Точно пророк, прочишь мне срок в здешних пенатах —
встречу жену и доживу аж до тридцатых.

Будем тебя помнить, точней — помнить о Боге,
князе равнин — ты не один в этом чертоге.
Ленты, цветы — только вопрос в том ещё, друже —
будешь ли ты помнить о нас или не нужно.

Будем тебя помнить, пока, собственно, живы —
дурь в головах и на руках ясные жилы.
Будем теперь, в небо воззрев, звать тебя — Лёша!
Думать, скорбеть — видно ль тебе всё это лёжа?

2021

Илья

#Илья

Вот станция «Боровицкая»,
кирпичная, нетипичная,
её назовут «Савицкая»/
«Трагичная»/«Артистичная»,
ведь здесь я стоял со Светою,
ведь здесь расставался с Юлею,
вот здесь меня двое предали,
вот здесь при мне трое дунули,
здесь годы мои прекрасные
промчались курчавым табором,
калеки стояли ясные,
колонны мерцали мрамором,
и люстры отлив салатовый.
Постой, где ты есть, хорошая?
Всё едешь на эскалаторе,
всё горя грызёшь горошину.
Всё смотришь вослед мучительно,
кричишь мне из-за угла:
«Ты сам виноват в случившемся,
я столько тебя ждала».
Помашешь мне на прощание,
сольёшься с толпою-тучею,
любовь моя худощавая,
удача моя гнетущая.
Пусть всё переименуют –
и станцию, и меня.
Я видел тебя иную
и плакал, как смерть, звеня.

2025

Друзья! Уже завтра, 13 августа, выставка «Лимен» закроется для посетителей.

Но поскольку сама тема выставки связана с завершением одного этапа и переходом в другой, мы хотим символически поприветствовать этот переход. Поэтому приглашаем вас на финисаж 13 августа с 18:30 до 22:00 в Зверевском центре свободного искусства.
В этот вечер мы попрощаемся с выставкой — в компании талантливых молодых поэтов, которые помогут магии свершиться.
Поэзия всегда была связана с обрядами перехода: она могла становиться заговариванием реальности, или похоронным плачем — способом проводить то, что должно завершиться, и дать место новому.
Будем рады провести этот вечер с вами.

Лайн-ап поэзии:

Диана Никифорова
Яков Казанцев
Арсений Неверов
Иван Симак
Илья Савицкий
Игорь Котляров

На серой площади вокзала
ты в сердце колышек вонзала
и заявляла без вранья:
«Я не люблю тебя, Илья».
А я любил себя. Но вот
с тех пор прошёл нервозный год,
и я стою на том же самом
квадратном метре пред вокзалом
и заявляю без вранья:
«Я не люблю тебя, Илья».
И всё вокруг темно и серо,
усоп Лимонов, нефть просела...

2020

Н.Ч.

Не заслуживший даже поцелуй
я о любви к тебе кричал народу.
Мы встретились случайно. Шёл июль
две тысячи тринадцатого года.
Нам было восемнадцать. Город спал,
когда, минуя серые колонны,
ты выходила в джинсовых тонах
на парадиз подъездного балкона.
Я ждал тебя, курил, цветочки мял –
цветочки, что бессовестно до это-
го в клумбах возле мэрии срывал
и наспех заворачивал в газету.
Ты улыбалась, глядя на цветы,
а я, тебя завидев, улыбался.
И мы смотрели вместе с высоты,
как летний город, вздрогнув, просыпался.
Ты выбрала другого год назад.
Он в армию ушёл. Ты обещала
дождаться, и поэтому, видать,
на все мои звонки не отвечала.
Сказать, что я не чувствовал себя
ущербным, не могу. Я был подавлен,
но на вопросы лобненских ребят
с улыбкой заикался: «Всё нормально».
К разломленной действительности слеп,
я кочевал по городу, безликий,
в чужих автомобилях слушал рэп,
по вечерам укутывался в книги.
На кухнях раздували косяки
и что-то непристойное орали
любители чудес, выпускники
строительной шараги на Кераме.
Когда я открывал рабочий стол
и кликал папку с новыми стихами,
ты воззирала на меня в упор
зелёными своими угольками.
И я полез не в горло кабаков,
а в форточку квартирников отпетых –
в дымучий рай красивых синяков,
в безоблачное логово поэтов.
Хочу, чтоб ты, доставшаяся мне
за всё про всё, о том навеки знала,
что ты меня одна во всей стране
на подвиги и беды вдохновляла.
И ужас положенья моего
в том состоял, что ты осталась свята
без клятв, без обещаний, ничего
подобного, ни в чём не виновата.
Ни в чём тебя, конечно, не виню,
не сыплю грязь вослед, не критикую.
Лишь с горькою досадой говорю:
«Живи спокойно, я не претендую».
Так будь верна и преданна другим,
всегда иди к тому, о чём мечтала.
Благодарю за горькие стихи
и радуюсь, что ты их не читала.
Поэзия живет не в кабаках,
не в сборниках, не даже на ЛитПонах,
ни в спальнях, ни на кухнях, ни в мозгах.
Поэзия глядит на нас с балконов.

2016

А.П.К.

Вернусь, вернусь в свои края чужие,
где мы когда-то пели, дрались, жили,
играли в бридж, боялись ос, кружили
впотьмах по лужам,
где год за годом гнили доски в хате,
где шабалы скрывали пол-кровати,
напоминает, если только, скатерть
о днях минувших.
Стоит загон, точнее, лёг почти что
на огород, заросший бурьянищем,
из гардероба пахнет пылью книжной,
но только пахнет —
здесь всё давно пропитано тобою,
всё — даже склеп картофельного поля,
клеёнки, ящик, инструменты, кровля
прогнившей бани.
Ты не придёшь сюда, моя родная,
ты крепко спишь, Бог знает где, не зная,
как хорошо сбежать сюда, к сараю,
не возражая
тому, что призрак обитает между
крыльцом и тюлем, и ножи не режут,
кругом безлюдно так, что каждый скрежет
с религией сближает.

2015