Четыре года полномасштабной войны. Удивительно, что я до сих пор чувствую абсурдность, ирреальность этих слов. Как это блядь возможно? — спрашивал Влади в 22 году, и ответа на этот вопрос так и не нашлось.

За четыре года я обросла таким мощным слоем диссоциации, что через него мало что пробивается. Я сосредоточилась на том, чтобы жить сейчас, бросила читать новости (не специально, просто так вышло), будто бы перестала испытывать чувства. На самом деле я знаю, что это не совсем правда — просто какой-то части меня пришлось войти в состояние глубокой заморозки, чтобы остальная я могла оставаться в сознании. Каждый выживает как может.

У меня практически не осталось слов, я не знаю, как продолжать свидетельствовать этот бесконечный поток боли и ужаса. Но и молчать сегодня тоже не хотелось. Я знаю, что если не говорить о травме, она прорастает внутри, создавая зоны отчуждения, мёртвой земли, куда нет хода. И я знаю, что помогает: облекать пустоту и холод в слова, даже когда кажется, что их нет, и быть рядом с другими. Если вам тоже тяжело сегодня — знайте, что я мысленно с вами.

Шло тысяча четыреста шестьдесят первое февраля.