Цитаты из последнего поста глубоко отзываются во мне. «Ужас перед бездной одиночества» — или, если сформулировать ещё точнее, перед тем, чтобы быть покинутой значимыми людьми — в моменты уязвимости охватывает всё моё существо и переживается как очень детский, буквально младенческий: если мама сейчас уйдёт — я умру. Если меня не видят другие — значит, меня не существует.

На практике этот глубинный страх вполне может сосуществовать с любовью к уединению, которая мне также свойственна. Я не боюсь остаться одна в бытовом, практическом смысле, но очень боюсь того самого экзистенциального одиночества, о котором пишет Ялом — одиночества, предполагающего, что ты и только ты являешься источником своего бытия и самоопределения.

Из этого страха действительно трудно по-настоящему встретиться с другими людьми, да и с самой собой тоже. Если моё существование определяют другие, на отношения с ними возлагается чрезмерная ответственность, груз которой они могут и не выдержать. Выбирая «бить по окружающим, чтобы не утонуть в море существования», я перестаю слышать свой аутентичный голос, подсказывающий, каких именно отношений с другими я хочу, и цепляюсь за то, что предлагает жизнь, даже если на самом деле мне это не подходит. Чем больше я нуждаюсь в любви как в подтверждении собственной значимости и ценности, тем меньше любви я могу давать миру.

Эту проблему не так уж сложно сформулировать, но крайне трудно преодолеть. В минуты отчаяния кажется почти невозможным нащупать в пустоте внутри себя тот маленький огонёчек, который продолжает гореть вопреки всему, вне зависимости от того, что происходит в моей жизни. Но я точно знаю, что он там есть — и твёрдо намерена продолжать пытаться.