Пока я собиралась с мыслями и пыталась найти слова, наступило 24 февраля. Прошло два года с начала полномасштабной войны. Вернись я в прошлое и расскажи самой себе об этом — ни за что бы не поверила. За эти два года вещей, в которые я не могу поверить, стало гораздо меньше.

Помимо прочего, для меня эти два года были временем значительной внутренней перестройки. Прощания с иллюзиями. Отказа от веры в конечного спасителя, как его называет Ялом, — в кого-то сильного и взрослого, кто придёт и все решит. Пересмотра своих представлений о прогрессе и цивилизации, которые мне раньше не приходило в голову ставить под вопрос. Я привычно повторяла: «как же такое возможно в двадцать первом веке?», опираясь на распространённую идею о том, что человечество в целом движется к снижению уровня насилия и торжеству гуманистических ценностей, особенно после ужасов Второй мировой. Оказалось, что это не так. Люди по-прежнему способны делать прекрасные вещи и делать ужасные вещи, и продолжают делать и те, и другие. А ещё люди, судя по всему, не слишком-то хорошо учатся на своих ошибках.

В последние дни многие писали что-то про надежду. Я попыталась понять, насколько ощущаю её сейчас внутри себя, и ничего особо не обнаружила. Но при этом я не чувствую апатии и потери способности к действию. Оказывается, жить сквозь отчаяние тоже можно. Я всегда, когда могу, буду предпочитать действие бездействию, потому что пока я жива, я остаюсь субъектом, и в том числе субъектом политическим. Никакие ужасные события и тяжёлые чувства не отнимут у меня возможности выбирать позицию и предъявлять её миру теми способами, которые мне доступны.

Если вам, как и мне, важно действовать, то вариантов по-прежнему остаётся немало. В России сейчас более 3600 политических заключённых, они живы и нуждаются в помощи. Можно, например, донатить Зоне солидарности — они помогают арестантам с самыми тяжелыми статьями (и принимают переводы в том числе в криптовалюте). Рублями можно поддерживать адресные сборы на платформе Заодно. Политзаключённым можно писать письма — лично мне коммуникация с незнакомыми людьми даётся непросто, но я пообещала себе, что в этом году найду силы заняться этим более плотно.

Меня больше не утешают фразы типа «самая тёмная ночь всегда перед рассветом»: я не знаю, каким будет будущее, и вполне допускаю, что оно может быть хуже, чем настоящее. Но я буду держаться за эту жизнь зубами столько, сколько получится. Для меня «не сдаваться» значит именно это: жить из отчаяния, из ярости, из горя, прорастать через бетон назло всему. И делать это, объединяясь с другими, явно легче, чем в одиночку.