Побывала на встрече экзистенциальных терапевтов, где обсуждалась уязвимость в терапевтических отношениях. Нередко мы говорим — и это правда очень важный вопрос — об уязвимости клиентов; она заложена в изначальную расстановку сил, где один человек приходит к другому за помощью и рассказывает о себе всё, нередко мало что зная о собеседнике. Именно поэтому одна из главных задач терапевта — это уметь рефлексировать дисбаланс власти и не позволять себе этой властью злоупотреблять.

Но и терапевт во многом бывает уязвим в отношениях с клиентами. Мы можем оказаться уязвимы перед собственным бессилием и неспособностью значимо помочь клиенту; можем столкнуться с обрывом терапии, когда клиент уходит внезапно и без объяснений; постоянное свидетельствование человеческой боли и страданий, ограниченность наших сил и возможностей, непредсказуемость и неопределённость происходящего в терапевтическом процессе — всё это может попадать в нашу уязвимость.

Это, конечно, не значит, что мы должны стремиться сделать себя пуленепробиваемыми. Наоборот: чем лучше мы осознаём собственную уязвимость и умеем её выдерживать, тем глубже становится контакт, на который мы оказываемся способны. Нередко клиенты испытывают нас, приглашая к близости и открытости, и важно, насколько мы оказываемся готовыми к этому испытанию. Это всегда выбор, и выбор непростой; например, ответить ли на личный вопрос или вернуть его клиенту, спросив, что ему важно в этом? Поделиться чем-то своим или оставить при себе, дав другому больше пространства?

Сразу скажу, что универсальных рецептов тут нет, это всегда зависит от конкретного момента в конкретных отношениях, но в целом установка на открытость и готовность к обоюдной уязвимости кажется мне принципиально значимой, как бы трудно порой ни было её придерживаться. Один из коллег поделился красивой формулировкой — «уязвимость как атрибут присутствия», необходимый для того, чтобы настоящая встреча двух «я» могла состояться.

Экспертная позиция «человека в белом халате», который владеет теорией, всегда уверен в своих действиях и может что-то заявлять с высоты своего авторитета, конечно, может казаться соблазнительной: она хорошо защищает от тревоги неопределённости и от того смутного, но — я уверена — хорошо знакомого всем психологам ощущения, что мы не особо понимаем, как вообще работает терапия. Отказаться от этой позиции — значит сознательно выбрать тревогу, растерянность, порой отчаяние; но также и живость, и подлинную близость, которая возможна лишь там, где мы не пытаемся одеть свою хрупкость в доспехи.